Stained Glass / Витражи

— Ты заказал Пряную Италию, — Крис смотрел на него так, будто тот только что совершил преступление против человечества. — А? — Чонин моргнул в полном замешательстве. Он обратился к Тао за помощью, но его друг был слишком озабочен вытягиванием ног и тихим постаныванием. У него была убийственная шестичасовая смена, и то, что он наконец смог сесть, казалось, отправляло его буквально в небеса блаженства. По крайней мере, так это звучало для Чонина. — Ты всегда заказывал Ростбиф или Холодное комбо. Со школы. Теперь ты ешь Пряную Италию. Чувствую себя, будто я в проклятом фильме про похитителей тел, а ты на самом деле не Ким Чонин. Ты просто какой-то инопланетянин, поедающий Пряную Италию, притворяющийся Ким Чонином. — Это просто сэндвич, Крис. Господи. Успокойся, черт возьми, — произнес Чонин безразлично, вяло отпивая колы. — Я не хочу успокаиваться. Это грандиозно, — объявил Крис, размахивая полусъеденной фрикаделькой Маринара для драматического эффекта. — Если ты так говоришь, чувак, — Чонин проигнорировал своего друга и спокойно откусил свой сэндвич. Столько суеты. Он почти пожалел, что заказал это. «Почти, но не совсем», — подумал он, когда на его языке закипел острый вкус. После многих лет вкушения Ростбифа и Холодного комбо, это действительно было изменением. — Как Кенсу? — спросил Тао, наконец выпрямляясь на своем месте. Молочная кислота в его ногах, вероятно, немного разошлась — достаточно, чтобы он захотел присоединиться к разговору. — С ним было все в порядке, когда я оставлял его в зале, — ответил Чонин в своей типичной манере «ничего, кроме сухого скелета». — Меня беспокоит то, как он ведет себя, когда ему приходится выступать, — нахмурился Тао, откусив большой кусок своего итальянского B.M.T.* У него была привычка перебирать меню, чтобы каждый раз, заходя сюда, он ел что-то новое. Когда дело доходило до заказа еды, Тао был полярной противоположностью Чонина. Чонин прищурился. — Что ты имеешь в виду? — Он сказал мне, что боится сцены, когда ему приходится выступать в одиночку. Подожди, ты же знал, правда? Он тебе сказал? Чувак, я не знал, что это секрет, иначе я бы ничего не сказал. Однако, Кенсу не упомянул об этом. Он был просто очень взволнован по поводу концерта. — Не волнуйся. Он рассказал мне, что происходит. Он… — Чонин глубоко вздохнул. — Сегодня был немного грубым, но он в порядке. — Замечательно, — Тао устало полуулыбался, пока ел. Какое-то время всё, что они делали, это ели и пили кока-колу. — Во сколько нам нужно быть в зале? — Крис наконец нарушил молчание насущным вопросом. Будучи официально трудящимся взрослым, он обычно задавал вопросы по существу. Казалось, он чувствовал себя полезным, поэтому Чонин и Тао позволяли ему это делать. — Концерт начинается в 19:30, но двери открывают в 18:30. Если вы, ребята, доберетесь к 19:15, будет клево. Но мне нужно вернуться в зал к семи. — Почему так рано? — Крис смотрел на него с острым, как бритва, любопытством. — Я предложил ему провести Умму и остальных членов семьи на свои места, — объяснил Чонин. Он избегал взгляда Криса, помешивая свой напиток. Он невидящим взглядом смотрел, как кубики льда кружатся вокруг тонкой белой соломки. Был ли Кенсу в порядке? И что еще более важно, будет ли он в порядке, если ему придется стоять на сцене в одиночку через два часа? Чонин не знал. Он просто не знал. — Проводить семью и сидеть с ними во время концерта. Звучит довольно серьезно, Ким Чонин. Похоже, у вас серьезные отношения. Тот пожал плечами. — Похоже? — Это пугает тебя? — спросил Крис и проницательно взглянул. — У тебя есть парень, и ты хочешь быть с ним все время? Встречаешь его семью и хочешь с ними пообщаться? То есть, мы знаем тебя со школы, и до Кенсу ты даже ни с кем не встречался по-настоящему. Секс на одну ночь не в счет, хорошо? Вдруг вся эта чушь и… Тебя не беспокоит это? Тебя не беспокоит быть парнем Кенсу? — Должно бы, — большой и указательный пальцы сомкнулись на соломинке, Чонин продолжал помешивать колу. Кубики льда кружились и звенели друг о друга. — Но не тревожит, не так ли? — спросил Тао, проницательно приподняв уголки рта. Чонин вздохнул. — Нет. Честно говоря, нет. — Я рад. Ты сжигал себя… этим ты занимался раньше. Мы не хотели ничего говорить, потому что… Ну, в конце концов, мы бы что-нибудь сказали, но здорово, что нам не пришлось этого делать. Спасибо, черт возьми. Кенсу и ты, вы хорошая пара. Знаешь? — Крис не часто вел себя как «я твой старший брат, так что слушай», но делал это, когда было действительно необходимо, и это, похоже, был один из таких случаев. — Думаю, да. Нам хорошо вместе, — Чонин улыбнулся. Он понял это еще несколько недель назад, но все равно было круто получить одобрение от своих лучших друзей. — Ну, то есть, ты даже оделся для него. Посмотри на этот модный свитер и кожаную куртку, — Крис махнул пальцами в направлении одежды Чонина, свет от ламп самым отвлекающим образом отражался от серебряных колец на его пальцах. — Я буду сидеть с его семьей, чувак. Не то чтобы я мог появиться в костюме бродяги, — слова должны были прозвучать резко, но губы Чонина тронула улыбка. Однако, он бы скорее умер, чем позволил Крису это увидеть. — Хочу сказать, ты приложил немало усилий, — тон Криса был сухим. Никакого осуждения. — Они того стоят. Вот и все, — тихо признал Чонин. — Это круто, понимаешь? Что родители твоего парня не против, чтобы вы встречались. Что ты им нравишься, они хотят, чтобы ты бывал у них дома, и что они хотят сидеть с тобой на концертах. Это действительно чертовски круто, - и тогда Чонин наконец понял ту задумчивость в глазах Криса. — Не обращай внимания на то, что пытается сказать Крис, — Тао открыто засмеялся над своим парнем, прежде чем взвизгнуть от боли, когда Крис сердито ущипнул его за бедро. — Не буду, — с неохотой улыбнулся Чонин. — Хорошо. А теперь доедай свой проклятый ужин, — невозмутимо сказал Крис, откинувшись на спинку стула и положив тыльную сторону правой руки на левое бедро Тао. — Да, мамочка, — парировал Чонин. Без предупреждения его разум заполонили образы Чжан Суры с ее идеальными волосами, лицом и макияжем. Идеальная Чжан Сура, которая не была мамой. Которая никогда бы не опустилась до того, чтобы перекусывать в таком месте. Издав нетерпеливый вздох, Чонин положил почти доеденный сэндвич. Он потерял всякое желание съесть еще хоть один кусок Пряной Италии, даже если бы это было самое вкусное блюдо за последние годы.

***

— Лучше бы его не стошнило на сцене, — пробормотала Хевон сухим тоном, лишенным всякого сочувствия. — Что ты сказала? — Умма вскрикнула, достаточно громко, чтобы ее взволнованные слова можно было услышать сквозь настойчивое жужжание зрителей в зале. Хевон заправила распущенные пряди медных волос за правое ухо, прежде чем повторить (довольно беспечно). — Сегодня утром он был в туалете целую вечность. Думала, что умру, ожидая, пока он закончит. — Его тошнило утром? Насколько все плохо? — Умма выглядела очень взволнованной, и Чонин почувствовал укол сочувствия. Он так же беспокоился о Кенсу, как и она. Хевон пожала плечами. — Похоже, его вырвало за последние два дня, но что я знаю? — Это так бесчувственно, До Хевон! Нет ничего плохого, чтобы неважно себя чувствовать, и Су не выступал сольно с шестнадцати лет. Для него естественно нервничать по этому поводу. Ты могла бы немного поддержать его. Боже мой! — Умма хмуро смотрела на свою младшую дочь, которая и отдаленно не выглядела испуганной. Чонин с любопытством смотрел на сестру Кенсу. Каково быть в таких отношениях? Быть уверенным в себе? Быть лицом к лицу? Этого Чонин вообще понять не мог, так как большую часть своей жизни он делал все возможное, чтобы раствориться в тени. — Я поддержала. Я самая понимающая сестра, так? У меня ведь чуть мочевой пузырь из-за этого паршивца не лопнул, и я все еще не убила его, — невозмутимо сказала она. — До Хевон! — зашипела Умма, и Чонин опустил взгляд на свои коричневые кожаные ботинки, пытаясь скрыть легкую улыбку. Его очаровывали ссоры между Уммой и ее младшей дочерью. Было смешно, но он чувствовал, что ссоры были их собственным уникальным способом выразить свою любовь друг к другу. Примерно так же, когда Минджун-аджумма отчитывала его за то, что он слишком много пил или курил. Он бы откровенно улыбался их разговору, если бы речь не шла о беспокойстве Кенсу. Насколько он знал, Хевон и ее родители понятия не имели, что Кенсу страдает от ужасного страха перед сценой, и Чонин не планировал их просвещать. Не его секрет, чтобы рассказывать о нем. Мистер До скрестил руки на груди, демонстрируя легкое нетерпение. — Во сколько, еще раз, начинается концерт? Здесь так шумно. — Еще пять минут, отец. Кенсу выступает четвертым, так что он будет через полчаса. Примерно. Господин До хмыкнул. — Полагаю, это не так уж и плохо. Просто… здесь так громко. И это было правдой. Зал был заполнен людьми всех возрастов, большинство из которых либо кричали друг другу через весь зал, либо сновали в поиске своих мест. Для Чонина это тоже было слишком, если честно признаться. Здесь было больше шума и активности, чем у него обычно было за неделю, не говоря уже об одном вечере. — Надеюсь, Хеён и Сондже будут в порядке. Не люблю оставлять их на ночь без присмотра, — сказала Умма, не обращаясь ни к кому конкретно, озадаченно хмуря лоб. — С ними все будет хорошо, дорогая. Они могут позвонить нам, если им что-нибудь понадобится, — утешающе сказал господин До, успокаивающе взяв руку своей жены жестом, который, казалось, говорил о десятилетиях привязанности. Чонин никогда не видел, чтобы его родители так поступали. Мать иногда брала отца за руку в странно формальном жесте, а отец иногда клал руку ей на поясницу. Всего на секунду или две. Их жесты всегда казались краткими и безразличными — лишенными каких-либо искренних эмоций. Как и их отношения с Чонином. Кратко. Безразлично. Каждый в себе, никогда не пересекаясь пузырями личного пространства. Хотел ли Чонин, чтобы они пересекались? Ответ был предельно ясен, когда дело касалось отца, но у его матери голова и сердце были в хаосе. Он чувствовал, как его тянет к границам пузыря, толкая его все ближе. Толкая, пока липкие нити прошлого не обернулись вокруг его лодыжек и не потянули назад, утаскивая прочь от края. «Оставайся внутри, где безопасно,» — шепот в его голове, когда сердце быстро поднимало щит, чтобы уберечь от боли. — Чонин? Ты в порядке? Не заболел? — Умма посмотрела на него озабоченным взглядом. — Нет, нет. Я в порядке, Умма. Я просто… с нетерпением жду начала концерта, — он не добавил, что ждет начала, чтобы испытания Кенсу наконец закончились, чтобы Кенсу наконец смог положить конец неделям стресса и беспокойства. Чонину наплевать на выступления других, но он согласился. Он заключил сделку с ним. — Ты уверен? Вот конфетка с красным женьшенем. У меня всегда есть в сумочке на всякий случай. Она положила ему на ладонь небольшой блестящий красный пакетик. — Я в порядке, Умма, правда, — возразил Чонин, но послушно порвал обертку и все равно сунул в рот конфету цвета патоки. Ему не нравился горьковато-сладкий вкус женьшеня, но он никак не мог позволить Умме увидеть его отвращение. — Добрый вечер, дамы и господа! Добро пожаловать на двадцать второй ежегодный концерт Драматического сообщества Колледжа изобразительных и исполнительных искусств Гарнье. Меня зовут Бён Бэкхён, и я буду вашим ведущим на этот вечер. Концерт скоро начнется, поэтому, пожалуйста, выключите мобильные телефоны или переключите их в беззвучный режим. Обратите внимание, что во время концерта съемка со вспышкой строго запрещена. Сегодня у нас для вас прекрасная программа… Все продолжалось и продолжалось. Двенадцать представлений и всякое такое. С участием студентов факультетов драмы и музыки. Слова Бён Бэкхёна разносились по аудитории, громкие, ясные и убедительные. Ведущий был харизматичным и энергичным, каким Чонин никогда не мог быть — таким, каким, вероятно, никогда не мог быть и Кенсу. И Чонин был очень благодарен за это. Спокойная, тихая уверенность Кенсу была тем, что было для него максимально комфортным. Он никак не смог бы справиться с таким изнурительным уровнем энергии, а Бён Бэкхён, похоже, обладал пугающе большим запасом. Его интересовало, как Кенсу поживает за кулисами. Он позвонил Кенсу, прежде чем приехать. Кенсу был на грани паники — он жаловался на то, что продолжает путать чертовы тексты, и он, черт возьми, знал, что его макияж размажется еще до начала концерта. Чонин улыбнулся этой нехарактерной для него ругани. — С тобой все будет хорошо, Су. И, может быть, тебе не стоит так много ругаться. Ты слишком привыкаешь к этому. Потом рядом с Уммой у тебя выскользнет пара словечек. Это будет не слишком весело. Что ж, возможно, для меня, но не для тебя. — Отвали, Ким Чонин! Я собираюсь начать паниковать. Ты серьезно просишь меня меньше ругаться, черт тебя бери?! — голос Кенсу ощетинился раздражением, и Чонин испытал некоторое облегчение. Раздражение лучше паники, не так ли? — Просто не проколись перед Уммой — все, что я прошу, — сказал Чонин, тихонько посмеиваясь. Кенсу всегда говорил, что ему нравится его смех. Может, и теперь этот смех отвлечет Кенсу. — Невероятно. У меня катастрофа, и мой парень запрещает мне то единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение прямо сейчас. — Так драматично, — засмеялся Чонин. — Хорошо. Без разницы. Просто позволь этому вылететь. — Я не хочу. Ты испортил все, нарушил мой дзен, прервал поток и все такое. Ты задница! — слова Кенсу были агрессивными, но его голос казался чуть светлее, не таким возбужденным. Спасибо. Ему дейтсвительно нужно было, чтобы Кенсу сосредоточился на чем-то другом, кроме страха. Кроме желания избавиться от съеденной еды. — Мне очень жаль, — сказал Чонин, гадая, слышит ли Кенсу улыбку в его извинениях. — Похоже, ты худший в извинениях человек на этой гребаной планете, Ким Чонин! — отругал тот его. — Мне жаль, Су. Я клянусь. В любом случае, я знаю, тебе нужно подготовиться, так что просто… О, черт возьми, я не могу поверить, что собираюсь сказать что-то настолько глупое… — Тогда не говори этого! — Кенсу проворчал очень обиженно. — Просто запомни — крылья над сердцем и на запястье, — сказал Чонин мягким и искренним голосом. Затем он поднял настроение, добавив. — Я использовал для тебя маркер, До Кенсу. Это настоящая жертва. Не заставляй меня сожалеть. — Нет ничего такого в этом маркере, ты, сноб! — Пожалуйста, Су. Маркеры для младших школьников. ШКОЛЬНИКОВ. Я учусь изобразительным искусствам. Это чертовски унизительно. Не заставляй меня сожалеть об этом, — сказал он, слегка посмеиваясь. — Ты идиот, но все в порядке. Я не заставлю. Я могу это сделать. Я могу подняться на сцену и взлететь, — Кенсу произнес эти смелые слова дрожащим голосом, и Чонин почувствовал вспышку гордости. Чонин никогда в своей жизни не гордился кем-либо или чем-либо, но вот он здесь, гордился Кенсу большем, чем даже мог выразить. Так вот на что была похожа гордость — это нарастающее тепло где-то глубоко в груди. — Да, ты можешь. И будешь. Я буду там с Уммой, Хевон и твоим отцом, – Чонин не был уверен, что его голос звучал достаточно ободряюще, но это было лучшее, что он мог сделать. — Хорошо, хорошо, — мучительно вздохнул Кенсу. — Я могу это сделать. Я могу это сделать. Пытаясь отвлечь его, Чонин произнес: «Не забудь переключить телефон в беззвучный режим». — Я не полный идиот, Ким Чонин. — Просто говорю, — усмехнулся он, и Кенсу нервно рассмеялся, снова посоветовав ему отвалить. Это было сорок минут назад. Он закусил нижнюю губу. «Как ты держишься, Су?»

***

Тайриз Уильямс, один из наставников Кенсу, делал кавер на песню Алиши Киз If I Ain't Got You — его богатый шоколадный вокал одухотворенно поднимался и растворялся в сцене. Some people want diamond rings Some just want everything** Кенсу нравилась эта песня, и обычно он подпевал ей слово в слово. Но даже одна из любимейших песен на фоне не помогала сдерживать сокрушительные волны беспокойства. Может, если бы он мог поговорить с Минсоком? Может, это помогло бы развеять панику, угрожающую утопить его. Может, Минсок смог бы помочь, но его лучшего друга нигде не было. Черт. Вероятно, он проверял некоторые детали организации, что бы это ни значило. — Чувак, ты готов? — Бён Бэкхён размахивал длинными тонкими пальцами перед его лицом. В большинстве случаев мальчик был слишком энергичен для Кенсу, но в данный момент он казался более сосредоточенным, как будто насильно сдерживал часть этой безграничной энергии. Напряжение в мышцах Кенсу немного уменьшилось. Сегодня, он не смог бы справиться с полноценным Бён Бэкхёном. Не сегодня. Он не знал, почему, но тот каким-то образом чувствовал, что Кенсу не в настроении для его экстра активности. Может быть, Минсок предупредил его, чтобы он не будоражил Кенсу. — Хмм? — Кенсу был слишком рассеян, чтобы дать более разумный ответ. — Я знаю, что сегодня днем у нас уже была генеральная репетиция, но я просто собираюсь еще раз повторить твой раздел программы, хорошо? — Бэкхён пристально наблюдал за ним, широко распахнув глаза от легкого напряжения. — Когда Тайриз закончит, далее будет квартет, а капелла, затем Генри Лау исполнит пьесу Йирумы «The River Flows In You», а затем — ты. Хорошо? Мы готовы? — Ага, — неопределенно пробормотал Кенсу, когда слова «НЕТ! Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕ ГОТОВ!» вертелись в его голове злобными снарядами. Вдалеке Тайриз кланялся перед громко аплодирующей публикой. Великолепный, в приталенном синем костюме и волосами до плеч, Тайриз помахал скрытому тенью океану лиц. Его лицо озарила торжествующая усмешка, а Кенсу охватила волна зависти. Он так хотел получать удовольствие от сцены, как Тайриз. Тот в последний раз поконился и вышел за кулисы — на противоположный край от Кенсу, так что тот не смог поздравить его лично. — Удачи тебе, Кенсу, — произнес Бэкхен, успокаивающе похлопав его по плечу. Кенсу наблюдал, как удаляющаяся фигура ведущего оказалась в центре сцены. Четыре девушки, одетые в мерцающий струящийся красный шелк, ждали своего часа. Кенсу никогда не видел их вне репетиций, поэтому решил, что они первокурсницы. Некая невинность все еще царила в этих девушках, это едва сдерживаемое возбуждение, кипящее под их кожей. Они исследовали дивный новый мир, в котором каждый опыт был по умолчанию волнующим и искрящимся. Кенсу когда-то был похож на них. Некоторые вещи его все еще волновали, но опыт научил его быть более осторожным, скрывать свой страх от окружающих. Ну, по крайней мере, в большинстве случаев. Взявшись за руки, высокие и изящные девушки шептали друг другу слова нервной поддержки. Одна из них запищала, когда Бэкхён представил их публике, а остальные начали на нее шипеть. Через несколько секунд они элегантно заскользили по сцене в расшитых блестками бальных туфлях и заняли свои места у микрофонных стоек. Холодный комок паники начал формироваться в животе Кенсу, когда до него дошел факт, что его очередь придет через два выступления. Черт. Он не мог этого сделать. Он не хотел ничего из этого — не хотел, чтобы сценический свет ослеплял его, а его тепло касалось кожи. Все будут смотреть на него, и он, черт возьми, растеряется. К черту. Его пальцы вцепились в грудь, пытаясь найти очертания ангельских крыльев через натянутую ткань рубашки. Уголком глаза он заметил чернильные крылья на руке. Держа в поле зрения кулон и татуировку, подаренные Чонином, он должен был успокоиться, но стук сердца вызывал настойчивое гудение в ушах. Сможет ли он услышать музыку за собственным сердцебиением? Сможет ли вспомнить первые строки песни? Как он собирается это пережить? Он не собирается. Он не выдержит этого. Он не может выйти и петь, не может выйти и получить удовольствие. Он обещал Чонину, что взлетит, но не умеет летать. Не сейчас. Не сегодня. Он просто не может. Онемевшими, холодными и дрожащими пальцами Кенсу полез в карман своих облегающих брюк. За полчаса до этого Тао написал ему «срази их наповал». Ему нравилось разговаривать с лучшим другом Чонина. Они говорили обо всем. Продолжающаяся напряженность в отношениях с родителями Тао, плюсы и минусы жизни с чрезмерно опекающим Крисом, и Чонин. Кенсу нравилось задавать Тао вопросы о Чонине, каким он был в старшей школе. Тао находил его любопытство забавным и делился тем, что знал, а этого было не так уж и много, потому что Чонин всегда обо всем умалчивал. Кенсу нравился Тао. Ему очень он нравился, и сообщение другого мальчика принесло ему настоящее утешение. Но то сообщение не было причиной острой и срочной необходимостью в поиске телефона. Нет, причина вовсе не в нем.

***

Внимание Чонина начало рассеиваться. Девушки в красном очевидно пели, а капелла, что бы это ни значило, черт возьми. По словам шумного ведущего, квартет назывался A Haunting Melody, и они были первокурсниками вокального отделения Гарнье. Первокурсники. Это объясняло наивную невинность и решительную яркость. Чонин пропустил всю эту волнующую фазу первокурсника. Он даже не мог вспомнить время, когда был бы настолько наивен. «Может, когда мне было десять,» — цинично подумал он. Голоса девочек были высокими, нежными и гармоничными, но все это шло мимо него. Кого-то такие вещи явно привлекали. Умма и Хевон, например, наблюдали с восхищением. Что касается отца Кенсу, Чонин покосился на господина До в полумраке и мог поклясться, что тот закатил глаза. Движение было едва уловимым, но безошибочным, и рот Чонина болел от попытки сдержать улыбку. Похоже, он был не единственным, кто не понимал всей этой суеты. Он понял, что люди могут быть заинтересованы, но может ли кто-нибудь просто спеть рок-песню? Неужели он просит слишком многого? Ничего. Ему просто нужно было пережить еще два выступления, и тогда бы настал черед Кенсу. Чонин слушал бы, как Кенсу поет что угодно. Это даже мог бы быть не рок. Это могла бы быть дурацкая опера, и он все равно бы слушал (скорее всего, ему было бы противно, но он очень сильно бы постарался это скрыть). Самая высокая девушка — с клубничными светлыми кудрями, выделяющиеся на фоне остальных темных волос — взяла высокую ноту, и Чонин вздрогнул, когда по его телу побежали мурашки, которых он не ждал. Он как раз пытался заставить свои мышцы расслабиться, когда телефон начал вибрировать. Черт. Это Кенсу? Что-то случилось? Чонин почувствовал напряжение мышц. Черт. Звонок. От Кенсу. Ему нужно было выйти. Извинившись, Чонин встал со своего места и быстро, но болезненно пролетел мимо половины ряда раздраженных зрителей. Когда он оказался в проходе и наконец освободился от чужих конечностей, он ответил на вызов. Кенсу не повесил трубку, черт возьми. — Су? — мягко, но тревожно спросил он. — Я не… не в порядке, — он казался разбитым, и сердце Чонина упало. Чонин прижал ладонь ко рту, чтобы Кенсу мог отчетливее слышать его через динамик. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Су? Только скажи. — Ты можешь прийти? Я за кулисами. Мне нужно, чтобы ты пришел. Пожалуйста, Чонин. Кенсу казался еще более паникующим и отстраненным, что утром в ванной. Это плохо. Он должен был найти путь туда. Не важно, как. — Я уже в пути. Просто подожди, хорошо? Постой спокойно, — сказал Чонин, но было уже слишком поздно. Кенсу отключился. Чонин не знал, как, черт возьми, он собирается попасть за кулисы, но его ноги уже вели его к выходу из зала. Он не раз читал концертную программу и был почти уверен, что Минсок должен выступить только после антракта. Минсок даст необходимые ответы. Чонин только надеялся, что у Питбуля включен телефон и он ответит на его звонок. Но сначала ему нужно было узнать номер телефона этого парня. Не было никаких причин спрашивать его, когда Минсок откровенно относился к Чонину, как к самой большой ошибке Кенсу. Хорошо, что Лухан не ненавидел Чонина так сильно, как его парень. — Лухан, привет. Мне нужна твоя помощь.

***

Кенсу уставился на аккуратно напечатанные слова. Он пропел слова в своей голове, но как бы он ни старался, слова просто отказывались закрепляться в его памяти. В тот момент, когда он пытался спеть Gravity, не обращаясь к печатному тексту, его мозг просто дрогнул и ничего не выдал. Бумага была мягкой и скомканной от количества раз, когда он брал в руки за последний час, и он все еще не был даже близок к тому, чтобы вспомнить слова, которые он технически запомнил несколько недель назад. Почему это с ним происходило? Почему именно сейчас, когда ему приходилось петь в одиночку без хора, который мог бы отвлечь аудиторию от того, что он не может вспомнить ни единого слова из песни, которую должен петь. «Просто моя гребаная удача,» — подумал Кенсу, разочарованно дергая подол своего пиджака. — До Кенсу, — голос прервал его панику. Кенсу поднял глаза и увидел, что Генри Лау задумчиво смотрит на него, приподняв бровь. Окрашенные каштановые волосы Генри были уложены наверх и спущены на лоб искусными волнами, он был одет в белую жилетку с круглым вырезом в сочетании с сшитым на заказ белым костюмом. Кто-то другой мог бы выглядеть нелепо в этом абсолютно белом наряде, но Генри просто был красив в своей стихии. Дело в том, что Генри Лау был не просто привлекательным, но и в нем было соответствующее наполнение. Ученик магистратуры, невероятно талантливый, на протяжении многих лет он сотрудничал с хором Кенсу на концертах и участвовал в сольных концертах. Пальцы Генри могли танцевать по клавишам пианино с огромной страстью, которая заставляла людей в аудитории трепетать. Кенсу нравилось смотреть, как играет Генри, и ему отчаянно хотелось позаимствовать хотя бы несколько крошечных кусочков его самообладания. — Удачи, Генри, — наконец выдавил Кенсу, пытаясь придать губам некое подобие улыбки. — Ты выглядишь немного напряженным, малыш, — Генри прищурился, его глаза были слишком проницательными, что само по себе уже было неутешительным для Кенсу. — Да уж. Я… не совсем подхожу для сольного пения, — Кенсу почувствовал, как его щеки краснеют. Он ненавидел выглядеть слабым перед другими — особенно перед тем, кого он так уважал. Он ненавидел проявлять слабость и опираться на других. Особенно сейчас он ненавидел то, что ему приходится делать все ненавистные вещи разом из-за одного тупого выступления. Одно чертовски глупое представление, которое продлится всего три минуты тридцать пять секунд. — Это самое трудное, — вздохнул Генри. — Сольное пение. Я пробовал в детстве, знаешь? Пел, пока играл на пианино. Мне не нравилось смотреть на людей во время выступления. Я действительно не мог позволить себе почувствовать музыку. После двух лет этих мучений я сказал маме, что больше не буду петь. С тех пор мне нужно прятаться за фортепиано. Без сожалений. — У меня нет фортепиано, за которым можно было бы спрятаться, — с сожалением заметил Кенсу. — Это правда, — улыбнулся Генри. — Но у тебя потрясающий голос, До Кенсу. Он глубокий, сильный и искренний. Ты поешь от души и люди откликаются. Я могу играть на пианино, вкладывая всю свою душу, но не умею петь так же. Ты будет восхитителен. Вот увидишь. Рука Генри была твердой и уверенной на его плече, и Кенсу хотелось бы верить его словам. — Я не могу вспомнить ни слова, чтобы хотя бы спеть их, — рука Кенсу поднялась к его волосам, и только в последнюю минуту он вспомнил, что не может их взъерошить. Таким же образом он не мог провести рукой по покрытому тональным кремом лицу. Он был бы так зол на себя, если бы испортил макияж, который Чонин так старательно ему наносил. Чонин. Он надеялся, что Чонин скоро придет. Он никогда не подводил Кенсу за те недели, что они были знакомы, но этот зал был таким лабиринтом, да и у студентов-художников вряд ли вообще была причина исследовать это место. — Возможно, сейчас это прозвучит, как чушь, но слова придут. Я слышал, как ты пел сегодня днем, и это потрясающе. Слова вернутся, когда ты услышишь музыку. Возможно, сейчас все кажется немного сумасшедшим, но когда ты выйдешь на сцену, они придут. — Надеюсь, ты прав, — Кенсу уставился на свои лакированные черные туфли. Сосредоточиться на глянцевой коже было легче, чем поддерживать зрительный контакт с Генри. — Я знаю, что это так. Так или иначе. Моя очередь. Нужно подготовиться. Удачи, малыш, — сказал Генри, прежде чем мимолетно обнять Кенсу, стараясь не помять их сценические наряды. Затем он исчез в белой вспышке. — Все еще ни черта не могу вспомнить, — пробормотал себе под нос Кенсу, а лед с его пальцев начал безжалостно распространяться по всей руке. Он повернулся, чтобы свободно видеть сцену, находящуюся пугающе близко. Он смотрел на красные пятна цвета, слышал звонкие голоса. Эта дурацкая сцена. Он собирался рухнуть на ней еще до того, как сумел бы выдавить из себя хоть слово. Рухнуть на ней и, черт возьми, умереть. Его дыхание становилось более частым, более поверхностным. Его пальцы превратились в сосульки. Как он вообще возьмет микрофон? Треснут ли они или сразу сломаются, когда он попытается их согнуть? — Дыши, До Кенсу! Просто дыши, блин! Пожалуйста, о Боже, дыши… — Су! Ага! Кенсу, ты меня слышишь? — голос звучал странно приглушенно, будто Кенсу слышал его сквозь водную завесу, а сам он находился в ловушке на дне какого-то озера. Голос был тихим, но знакомым. Он знал этот голос, но кто… — Приходи в себя, Су! — голос становился громче, и Кенсу заставил себя обернуться. Острые, эльфийские черты лица и рот словно розовый бутон. Он знал это лицо. Он узнал бы его везде. Это был Минсок. Он лаял на Кенсу, но гудение в ушлах было таким громким, что Кенсу не мог разобрать, что тот говорит. Почему жужжание такое громкое? Словно у него в ушах разъяренный пчелиный рой. Руки Минсока сжали его плечи. — Су, ты слышишь? Он идет. — Я не… — но Кенсу не смог вспомнить, что хотел сказать. Он просто знал, что не хотел, чтобы руки Минсока держали его. «Это не те руки,» — подумал он, вырываясь. Минсок разочарованно фыркнул, прежде чем повторить: «Он уже в пути». Кто был в пути? Минсок имел в виду Чонина? Чонин уже в пути? Он не хотел, чтобы Чонин был в пути. Он хотел, чтобы Чонин сейчас был здесь с ним. Ему нужно, чтобы он был… — Су? Кенсу знал и этот голос. Внезапно сильные руки обняли его и заключили в нежные объятия. И руки на его спине… это были правильные руки. — Я не умею летать, Чонин. Я не могу… не могу взлететь, — слова вылетели из Кенсу в мучительном порыве. — Шшш, Су. Неважно. Ничего страшного, если ты не можешь, — теплый голос Чонина был словно спасательный круг, и Кенсу цеплялся за него, цеплялся за сильные руки, державшие его, цеплялся за Чонина. Он цеплялся за него так, будто бы отпусти он его, Кенсу разлетелся бы вдребезги.