Горемыка

Проснувшись я долго смотрел в потолок, пытаясь понять, почему у меня так болит голова. Когда же я вспомнил события, предшествовавшие сну, я буквально подскочил на кровати и едва не свалился на пол. - Иван! – этот возглас вырвался у меня непроизвольно, едва в голове возник образ моего бессознательного друга. - Успокойся, с ним всё будет хорошо. Он сейчас отсыпается, – голос показался мне знакомым, но из-за нахлынувших воспоминаний я не сразу понял, кто находится в комнате помимо меня. Когда же я разглядел человека, сидящего на второй кровати, от волнения я едва заставил себя заговорить. - Доктор Карьедо, вы... - Просто – Антонио. И на «ты», – он устало улыбнулся и прикрыл глаза. - Иван поправится? - Я думаю, да. Твоему другу нужны тишина и покой. А так же, по возможности, нормальное питание. Гилберт обещал заняться этим вопросом. - Можно мне взглянуть на него? Хоть одним глазком. Я не буду шуметь, честно-честно! – голос мой дрожал, и я говорил очень быстро, так как боялся, что не выдержу и сорвусь. Антонио вздохнул и поднялся с кровати, позвав меня за собой. Проводив меня до комнаты Ивана, он чуть приоткрыл дверь, позволяя мне только посмотреть, но не заходить внутрь. Брагинский спал, укрытый одеялом. Он немного хмурился во сне, его грудь мерно опускалась и поднималась при дыхании. Живой. Он и правда был живой. - Ну что, теперь веришь? – в голосе доктора слышалась смешинка, что немного смутило меня. Наверное, со стороны мой каприз выглядел невероятно глупо. - Я и раньше верил, просто... - Хотелось убедиться в этом собственными глазами, – Антонио кивнул с пониманием, вовсе не собираясь смеяться надо мной. - Да. Я снова заглянул в комнату и вдруг заметил, что рядом с кроватью Ивана, сидя прямо на полу и прислонившись к стене, спал Гилберт. - Я не смог его выгнать. После того, как они поговорили, лейтенант отказался уходить. - Поговорили?! – доктор Карьедо зажал мне рот ладонью и наградил меня грозным взглядом. Затем закрыл дверь. - А обещал, что не будешь шуметь, – с укоризной произнёс он. - Извините. Так Иван был в сознании? - Да. Но не очень долго, и Байльшмидт отнял у него много сил эмоциональным разговором. - А когда Иван снова проснётся, можно мне будет с ним поговорить? - Посмотрим на твоё самочувствие. - Моё? – ответ доктора поразил меня. Я никак не мог понять, при чём тут может быть моё самочувствие, ведь это Иван ещё несколько часов назад находился на грани жизни и смерти. - Ты проспал полтора дня. Твой организм сильно нервно истощён, и пока не ясно, как он поведёт себя при новом всплеске эмо... - Полтора дня?! – вновь не утерпел я, и тут же съёжился под строгим взглядом. – Ой. Извините... А где Франциск и Артур? - Они на кухне. Франц притащил откуда-то сломанное радио, а твой бровастый друг смог его починить. Сейчас они пытаются поймать местную радиостанцию. - Так они... разговаривают? - А не должны? - Я не знаю. Кажется они поругались вчера. Артур злился на Франциска, – я едва не сболтнул лишнего. Доктору Карьедо было бы неприятно узнать, что причиной их ссоры стал он. Только вот, он и сам всё понял. - Франц мой старинный друг, мы знаем друг друга с раннего детства. Поведение твоего приятеля во истину глупо. - То есть, вы друг Франциска? Ничего себе. - Я и сам удивлён, что встретил его здесь. Я думал, он уехал из города несколько лет назад. Неудачное время он выбрал для возвращения, ничего не скажешь... Повисла тишина. Хирург глубоко задумался о прошлом, а я пытался осознать полученную информацию. Получалось это у меня плохо и никакой пользы не несло, лишь голова стала болеть ещё сильнее. Мы вернулись в комнату Франциска и Артура. Иван был в безопасности, а значит, я мог позволить себе вспомнить и о другом крайне важном событии, об открывшейся мне накануне истине. - Докт... Антонио, так мой брат жив? Вчера вы говорили, что он оказался в вашей больнице и... - Успокойся, Феличиано. Присядь. Твой брат попал ко мне чуть больше двух месяцев назад. Его приняли за солдата, и это спасло ему жизнь, ведь гражданских в больницу принимать запрещено. Дурацкий запрет, из-за которого погибло столько ни в чём не повинных людей! Хирург злился. Зелёные глаза едва не светились от праведного гнева, направленного военным, но страшно было мне. - Почему Ловино приняли за солдата? – я старался быть осторожным в задавании вопросов. Мне не хотелось расстраивать врача ещё больше. - На нём была форма, к тому же, лейтенант Байльшмидт подтвердил его принадлежность к новобранцам. К сожалению, все остальные из той группы погибли, доказать или опровергнуть это некому. - Но почему Гилберт солгал? - По той же причине, что и вывел нас из здания больницы – он хороший человек, хоть и пытается это скрыть. - Как Ловино себя чувствует? - Уже всё хорошо, он идёт на поправку. Ему сильно придавило обе ноги, был высок риск отмирания тканей, но его организм справился, и сейчас он потихоньку ходит на костылях. Когда я позволил ему впервые на них встать, он попытался сбежать. Конечно, у него ничего не получилось, но его решительность и упорство меня очень удивили. Тогда я расспросил его и узнал о тебе. - Братик... – на глаза навернулись слёзы. Ловино так волновался обо мне, что его не заботило собственное здоровье. Мне очень хотелось его увидеть, но, к сожалению, это было невозможно. В больницу никого из нас троих уже не пустили бы. Единственный шанс встретиться был упущен, но я ни о чём не жалел. Главное – Иван выжил. Мой брат тоже жив. А всё остальное образуется. Иначе быть уже не могло, слишком многого мы натерпелись за эти месяцы. Доктор Карьедо закатал рукав свитера, продемонстрировав мне шрам в форме полумесяца. Я удивлённо смотрел на него, пока не понял что это отпечаток зубов. Мой брат укусил хирурга, когда пытался сбежать ко мне. - Даже шрам остался, – тихо рассмеялся Антонио. – Впрочем, я его не виню – будь я на его месте, я поступил бы точно так же. Ну, кусаться, может, и не стал бы. - А когда он полностью поправится... его отправят воевать?.. - Я не знаю, Фели. Не знаю. - Док... Антонио... я не знаю, как вас... тебя... благодарить. У меня нет ничего ценного... ой! Нет, есть, Иван оставлял мне для важных случаев... - Феличиано, уймись. Это мой врачебный долг, мне ничего от тебя не надо. Тем более мы с твоим братом... много общаемся и достаточно близки, – доктор нервно рассмеялся, должно быть, чувствуя себя неловко из-за моего предложения. Внезапно в дверь, ведущую в наш подвал, постучали. Стучали громко, так, что было слышно, наверное, на весь дом. Помня о прошлом визитёре, я сжался и зажмурился, но стук не прекращался. Тот, кто пришёл, явно не ставил себе целью выбить дверь в подвал. Переборов страх, я поднялся на ноги и вышел к лестнице наверх. Гилберт уже стоял возле двери, держа наготове пистолет. - Брагинский! У меня тотально важная информация, открой!.. - Только тебя здесь не хватало, – зло прошипел Гилберт, но дверь открыл. Проигнорировав его недобрый взгляд, к нам спустился Феликс, тот самый мародёр, с которым вёл дела Иван. - О, так ты тут, – фыркнул он, насмешливо глядя на Байльшмидта. – Не скажу, что не ожидал этого. Так где Януш? - Ивана ранили, – ответил я, осторожно отступая на шаг назад, инстинктивно перекрывая путь в комнаты. - Тебя я помню. Ты тот ручной зверёк, которого он подобрал с улицы и выдрессировал послушанию. Любит же он себя героем чувствовать. Так что с ним: смертельно или выживет, к сожалению? - Выкарабкается. А ты проваливай отсюда, – но Феликс словно и не слышал Гила. Отодвинув меня в сторону, он целенаправленно прошёл к лежавшему в углу рюкзаку Ивана (никто так и не разобрал его в суматохе последних полутора дней) и, подцепив его за лямку, поднял и открыл замок. – Эй, кто разрешал?! Лукашевич усмехнулся, вытащил банку консервов, придирчиво её оглядел и вернул на место. Его добычей стала горсть конфет, которые он тут же запихнул в рот, чтобы не отобрали. - Теперь можно. Можно очень и очень многое. У нас, типа, праздник. - У нас?.. – взбешённо спросил Гилберт. Кулаки его были сжаты, а сам он едва сдерживался, чтобы не выдворить непрошенного гостя. Останавливало его лишь то, что мы оба понимали: Феликс ведёт себя по-скотски не просто так. Принесённая им информация важна, вот он и тянет время, игра на наших нервах. Наконец, вдоволь изучив содержимое рюкзака и прихватив из него серебряную брошь, мародёр выдал: - Войны больше нет. - Что?.. Он пожал плечами и преувеличенно раскованно навалился на стену, равнодушно глядя на нас, демонстрируя скуку. - Я не вникал. Это, типа, тотально путано. - Феличиано! Гилберт! Там... там!.. Артур и Франциск вбежали к нам. По их счастливым лицам стало ясно, что несут они ту же весть, что и визитёр. - По радио только что объявили... - Это совершенно невероятно! - Заткнись, чёртов лягушатник! Дай мне сказать! - Вы тотально опоздали, ребята. Я взял на себя роль весеннего жаворонка. Война кончилась. Да здравствует наша великая армия и пусть катятся к чёрту дезертиры, – Феликс насмешливо посмотрел на всё ещё не пришедшего в себя Гилберта. - А ты ещё кто? – ошарашено спросил Артур, вполне справедливо недовольный тем, что наше укрытие превратилось в проходной двор. - Закадычный враг Брагинского и тот, благодаря кому у вас появлялись «подарочки». Ладно, пойду я. Янушу привет. Как оклемается, пусть заглянет ко мне. Это важно. Феликс ушёл, не взглянув на всё ещё удивлённых нас. Гилберт молчал после его ухода ещё полминуты, а затем вдруг рассмеялся. - Сука-а-а... – выдавил он сквозь смех и запустил пальцы в волосы. - Т-ты чего?.. – было страшно видеть его таким. Он выглядел сошедшим с ума, и я боялся, что так оно и было. - У меня приказ на повышение в звании готовился... а я... за день до конца войны... дезертировал... Сука-а-а!.. Брагинский, сволочь! Ни раньше ни позже! - Прости, – я не знал, что можно сказать в таком случае. Я почувствовал себя виноватым, но тут же вспомнил, что иначе было нельзя. Иван мог погибнуть. - Да ты-то тут при чём? – спросил бывший военный, больше не смеясь. Он стёр выступившие от смеха слёзы и покачал головой. – Это мой выбор. - Феличиано, – окликнул меня доктор Карьедо, – твой друг хочет с тобой поговорить. Эти слова прозвучали настолько неожиданно, что я не смог ничего ответить. Я просто стоял и беспомощно смотрел на доктора, боясь сделать хоть шаг в сторону комнаты Ивана. Всё было совсем как вчера, когда я не смог спуститься в этот подвал. - Давай, топай уже. Или не собираешься с Ванькой видеться? – Гилберт подтолкнул меня, и я неуверенно зашагал в нашу с Брагинским комнату. Дверь открывать было сложно. Я несколько секунд простоял возле неё, а затем резко толкнул и вошёл. Иван лежал на кровати и, улыбаясь, смотрел на меня. Он был бледный и измученный болью от ранения, но улыбался так тепло и искренне, что моя душа успокоилась окончательно. С ним всё будет хорошо. Он поправится. - Нет, только не это! Горемыка, ты же знаешь, я ненавижу слёзы! - П-прости... – я осторожно присел на край кровати. Хотелось его обнять, убедиться, что он не плод больного воображения, что он действительно тёплый и плотный на ощупь. Но я не мог – страшно было даже прикоснуться к нему, не хотелось причинять ему боль. - Ты похож на привидение. Аж жуть берёт. - Кто бы говорил... - А вот так уже лучше. Улыбка – это по-нашему! А то вдруг, совершенно напрасно, слёзы. Фели... спасибо. - За что?.. - За то, что я жив, глупый. Ты мне жизнь вообще-то спас. - Жизнь тебе спас доктор Карьедо, а не я. Но даже если и – мы квиты. - Нет. Я твой должник. Я так чувствую, а значит, я прав. И не спорь. Больным нужно уступать. Иван сжал мою руку, и я грустно улыбнулся в ответ. Мне так о многом хотелось ему рассказать, но я не мог. Нельзя было так сразу вываливать на него кучу новостей, путь даже и хороших. Для всего этого у нас теперь было много времени. Не дни, не недели и даже не месяцы. Я решил пробыть рядом с моим другом до его полного выздоровления. Затем, до восстановления порядка в городе. После появлялись новые и новые причины, всех и не вспомнить. Доктор Карьедо ушёл через четыре дня. Он сказал, что не может оставлять надолго других своих пациентов. Гилберт усмехнулся и как-то странно на меня посмотрел, даже подмигнул. Видимо, в его словах был какой-то ещё смысл, но я слишком устал, чтобы искать его. Я сильно волновался за Ловино, хоть и понимал, что это напрасно. Доктор Карьедо позаботится о нём, он хороший человек. Я не чувствовал себя виноватым за то, что не стремился увидеться с Лови. Он стал бы уговаривать меня перебраться к родственникам, в другой город, чего я сделать не мог: Брагинскому я был нужен, кроме меня о нём некому было позаботиться. Артур и Франциск были слишком увлечены стычками друг с другом, чтобы следить за соблюдением Иваном режима дня. А Гилберт... я сомневался, что он у нас надолго.

***

- Вот так всё и было. - А что с ними сейчас? Они живы? А Иван? Вы общаетесь? – мои слушатели жаждали новой информации. Ещё бы, слушать рассказы о жизни во время войны куда интереснее, нежели разглядывать картины какого-то там художника, пусть и довольно известного. В самом деле, ну зачем мучить пытливый юный ум искусством, если к этому не лежит душа? Вот только родители моих собеседников, купившие своим чадам билеты на мою выставку, похоже не разделяли моего мнения. - Общаемся, – как и в прежние годы я вздрогнул, когда прямо за моей спиной раздался такой знакомый голос. Ваня всегда умел подкрадываться бесшумно, пугая этим своих «жертв». – Кажется, кто-то обещал высылать мне приглашения на все свои выставки. Дети, слушавшие историю, удивлённо смотрели на него, не меньше чем я поражённые его появлением. Они тактично отошли в сторону, не мешая нашему разговору. - Тебя не было в городе. - Глупая отмазка. Тебе привет от Оли и Наты. - Как они? - Нормально, – даже по прошествии стольких лет он так и не привык сразу отвечать на мои вопросы развёрнуто. – Может, покажешь мне какие-нибудь свои картины? Желательно с авторскими комментариями. Ты интересно рассказываешь. Вот только, во многом привираешь. - Привираю?.. Но в чём? - В моей значимости во всём этом. Я оказался бесполезен и слаб, а ты в решающий момент сделал то, что мне было бы не под силу. Ты намного сильнее меня, горемыка. Я пропустил его слова мимо ушей, устав выслушивать это из раза в раз. Он никогда не перестанет так говорить, с этим я уже смирился. - Историю какой картины ты хочешь услышать? - Хм... дай-ка подумать... что насчёт вон того портрета, выполненного карандашом?.. Я улыбнулся, вспомнив как сидел над ним ночами, тщательно воссоздавая каждую черту. - Этот портрет называется «Защитник». Он является центром выставки. Без него не было бы всего этого. - «Защитник»?.. неподходящее название. - Почему? – изумился я, возмущённо глядя на Брагинского. Это была моя любимая работа. Я вложил в неё часть души и любую критику в её адрес воспринимал крайне остро. - А ты взгляни повнимательнее: очень неприятная физиономия у этого человека! Аж жуть берёт! Наверняка бандит какой-нибудь. Душегуб или... – Ваня понизил голос и зловеще произнёс: – людоед. - Ты всю жизнь будешь припоминать мне это? – мне было обидно, что он помнит все те глупости, что я наговорил ему при первой встрече. К счастью, вспоминал их он довольно редко. - Да. А вон та картина? Её я не видел. Я взглянул, на что он указывает, и вздохнул. Разговор предстоял способный испортить настроение и мне, и ему. Я попытался свернуть в безопасное русло, так как заставлять его беспокоиться обо мне не хотелось. - Она была написана, когда ты уже уехал к сёстрам. - Ох-хох... ничего я не понимаю в современном искусстве. Где старые-добрые натюрморты? Где портреты? Живопись?.. Как хоть это называется-то? Оно точно не вверх ногами? - Точно. «Ночной кошмар». - Снова? Фели... - Нет-нет! Не воспоминания. Просто кошмар, – лгать у меня никогда не получалось. А с воспоминаниями о прежних днях я практически не спал по ночам, что очень беспокоило Брагинского. - Эх, горемыка... Ваня ободряюще сжал мою ладонь, без слов успокаивая меня. Мы молча разглядывали мои картины и думали, вероятно, об одном и том же. Всё плохое осталось далеко позади. Мы выжили. Всё остальное было уже не важно.