Повелитель Саванны

Сколько Гамора себя помнила, она ничего не крала. Ничего за исключением жизней, конечностей, сердец и оборванных нитей судеб. Лишние напоминания о жестокости — то были награды бесчисленных битв Гаморы, слишком часто требовавших трофеев для тех, кто в эти битвы ее посылал. Чтобы не заскучать, она каждый раз забавлялась с доказательствами смерти: от крии — кисти или пальцы; от скруллов — блекло-алые глаза, словно сердцевины умирающих звезд; от землян — влажный скальп или уши, похожие на ракушки. А однажды ей даже пришлось волочить огромный рыжий гребень одного из шиʼар от самого Забвения и до логова Таноса. Перья орлиного народа были мягкие и невесомые, и Гамора до сих пор помнила, как кончики пуха касались ее пальцев. В этом крылось одно из ее тяжких проклятий — помнить все, что когда-либо пришлось присвоить. Всегда хранить в своей памяти. Видеть во снах. И все же она была убийцей, но не воришкой. — Любимая моя дочь, Гамора, — не-отец никогда не пренебрегал возможностью подчеркнуть их мнимое родство, скрепленное не узами любви, а узами крови ее народа. — Займись асгардским предателем. Принеси мне его голову. Я доверяю это тебе. Радостное шипение Небулы напомнило тогда Гаморе звук, который издавали задушенные скруллы в последние секунды своей жизни. Она была его дочерью в смерти, и она пыталась возразить, как это сделал бы раб, заведомо знающий, что в конце концов будет обречен снова склонить голову. Одного сурового взгляда из-под бровей обычно доставало, чтобы Гамора вспомнила о своей участи. Жизнь научила ее — ненавидеть лучше молча. Противостоять тоже лучше молча. Планы завладеть сферой и остановить Ронана отдалялись, словно стремительные корабли Корпуса Новы, но слабая надежда оставалась. Чем быстрее умрет асгардец, тем быстрее она вернется и поспеет к началу запланированной кампании. — Можешь не спешить, — шелестела Небула, посмеиваясь. — Дорогая сестрица. Родственной любви в этих словах было ровно столько же, сколько милосердия в самом Таносе. Вообще-то Гамора часто удивлялась, почему не уподобилась им всем внутренне, день изо дня преследуя, наказывая и убивая. Творить зло — она творила. Но чтобы стать чистым злом, требовалось кое-что посильнее вереницы бешеных убийств. Желание. И таким отчаянным желанием Небула обладала. Оно плескалось в ней, как вскипяченная кровь внутри выпотрошенного тела. Так что, уходя, Гамора украдкой стянула несколько горчично-желтых листов у Небулы из-под носа. Упоение мошенника оказалось сродни осознанию превосходства убийцы над тем, кто сильнее, быстрее и намного живучей. Мелочно, но приятно. Восторг сменился, когда в одну из передышек на пути к своей цели, она вытащила листки и столкнулась со скупыми линиями плохо знакомых знаков — круглых, небольших, будто обрисованных тушью. Страницы из книги. Смутное воспоминание из жизни до Таноса причинило ей боль, но она сосредоточилась только на одном — на знании. Когда-то давно ей открылся смысл этих знаков, и теперь Гамора пыталась поднять его со дна небытия. Так давно это было… Звезды умирали, корабли разрушались в космическом пространстве, как и все, до чего дотягивался Танос, но воспоминания оставались. Она расшифровывала листки потихоньку, дозируя удовольствие. Так странно было — просто читать. Не убивая. Выносливой и резвой слыла Газель, как и многие ее сородичи, но со временем превзошла их всех. И в родной, и в соседней саванне, и в той, что обреталась на другом конце земли, ей не было равных. Стремительным шагом рассекала она равнины — самая быстрая, самая проказливая, самая честолюбивая. Раскаленное солнце гладило ее песочную шерсть, ветер ласково целовал витые рога; буйволы, зебры, антилопы — всем она приходилась по душе своей бесстрашностью, неутомимостью и свободным нравом. Только соплеменники Газели отворачивались от нее, завидуя и страшась величия, к которому не привыкли. — Не пристало простой газели быть столь значительной, — говорили они ей нравоучительно. — Ты привлекаешь слишком много внимания. Тогда, ненадолго остановив свой изящный бег, она поворачивалась к сородичам и говорила гордо: — Все потому, что вы — газели, но я — Газель. — В чем же разница, по-твоему? — спрашивали они раздраженно. — В том, что все вы — это Я, но Я — не вы. Ветер понял, что она хотела сказать. Песчаные дюны поняли. Кусты и колючки тоже согласно закивали. Всплеском выразили свою солидарность и реки. Но газели ее слов не поняли. В Золотой Город она попала по-честному — как ужасный убийца, как мелкий воришка, как пленница из мира, о котором асы знали, но которого не признавали. — К какому из Девяти миров ты принадлежишь? — спрашивал ее один из заключенных, когда они шли по мосту, подобному алмазной радуге. — Ни к одному, — отвечала Гамора, а ее руки, связанные за спиной, усердно делали свое дело. Она так давно научилась выворачивать себе кисти, что почти не чувствовала боли — суставы из гибких сплавов, милостиво подаренные Таносом взамен тех, что он ей разбил, были изумительно полезны, когда требовалось откуда-нибудь сбежать. — Ясно, — безмятежно кивал ее случайный собеседник, и интерес в его глазах быстро затухал, как если бы она ему сказала, что не существовала вовсе. Тогда, расправившись со стражей, она скрылась в гуще городской ярмарки, по пути сорвав с одного из прилавков толстый темно-зеленый плащ. Растревоженная ответом пленника, Гамора потрудилась замести свои поспешные следы как можно более тщательно — слишком уж веяло болезненностью от тех, кто искренне верил, будто миров девять, но знал о бесконечности Вселенной. Это было словно убивать с нежностью, как поступала Небула — из убеждения, что великодушно совершаешь благо. Прекрасная причина никогда не останавливаться. Всю следующую ночь Гамора искала отличия. Я — не такая, как вы, и вы — не я. Пламенная изнутри, подобная ветру снаружи — Газель исходила вдоль и поперек всю часть саванны, что принадлежала ее племени. Те с трудом скрывали недовольство, и возроптали лишь тогда, когда Газель сказала, что ей наскучили привычные кустарники и знакомые горизонты. — Я пойду вперед, и встречу вас на плодородных землях, когда вы благополучно перейдете реку, — добавила она, и не пожелала слушать их советов. После этого Газель прянула с места, как гибкая ветвь, отведенная могучей рукой — пружинистая, подобная буйному потоку. Вслед ей раздавались громкие призывы сородичей, но в ее прижатых от скорости ушах гулял ветер-озорник. Он, как и неизведанные миражи вдалеке, подстрекал ее к приключениям, и Газель повиновалась, ибо они с южным ветром лучше понимали друг друга, чем все, кто жил на земле. — Я расскажу тебе историю кое о ком, — лукаво прогудел он в вышине, — он самый сильный в нашей саванне. С ним никто не может сравниться. — Со мной! Со мной никто не может сравниться! — возражала Газель, перепрыгивая через кочки и ямы — выгибая спину, она взлетала почти до небес, играя длинными витыми рогами на солнце. — Ты прекрасна, моя милая, — говорил Ветер, любовно поглаживая ее светящийся мех. — Но он издавна повелевает саванной. Еще когда ты была малышкой, его рычание раздавалось над этой равниной, и все, кто слышал, прятались и жались друг к другу, словно сурикаты. — И кто же он? — возмущенно закричала Газель. Ветер восхищенно вздохнул легкими саванны. — Его имя — Леопард. Асгард был ни на что не похож — целый мир, шумный, словно улей, совсем не сравнимый с теми выжженными планетами, к которым Гамора так долго приспосабливалась. Все в нем нежно пело о жизни, кричало о доблести, призывало преклониться перед заботой к ближнему. Золотой Город существовал, словно сила, спрятанная в сфере — уединенно, в тайне ото всех и в то же время в самом сердце Вселенной. Она не чувствовала себя здесь, как дома. Из-за странного цвета кожи и еще потому, что казалось, будто в этом мире по улицам ходили те, чьих подошв она не достойна была касаться. Ни одного клятвопреступника или убийцы. Заглядывая в лица прохожих, она чувствовала тошноту от той благости, которой они одаривали ее. Она так привыкла быть лучше всех — ведь ее окружали худшие, что теперь мучилась от того, что стала самой отвратительной. Впервые за долгое время, Гамора по-настоящему ощутила себя сиротой. Город оказался огромен, достать пропитание и одежду без денег — тоже впервые — ей не позволила совесть, и с того дня, как был украден ванахеймский плащ, она не взяла без позволения больше ничего. Гамора знала, что могла бы стать хорошей, если бы только жизнь ей это позволила. Особенно здесь. А пока она, скрывая свое лицо, довольствовалась поденной работой у нечистых на руку торговцев, а по ночам рыскала по длинным, как вражьи стрелы, улицам, и искала иголку в стоге сена. Танос ни секунды не сомневался, что асгардец находится именно здесь, но Гамора его убежденности не разделяла. Имея в распоряжении бесчисленное количество миров, а на хвосте — разъяренного бога Смерти, куда бы она подалась? Уж точно не на свою собственную планету. Ну хотя бы потому, что этой планеты больше не было. Локи… Локи тоже не казался ей глупцом. Гамора морщилась, когда вспоминала его имя — непозволительная роскошь думать о жертве, как о личности, особенно, когда на обратном пути тебе придется путешествовать с ее головой. Было в этом нечто напряженное и противоестественное. Тщетные поиски казались бессмысленной тратой времени, и каково было изумление Гаморы, когда они принесли свои плоды. Первый раз она увидела свою добычу в сумерках асгардского утра, у въезда к мосту из радуги и алмазов. Умудренная опытом, Гамора не зря предположила, что он когда-нибудь да воспользуется единственной дорогой из этого мира в другие. Правда, все оставалось каким-то странным и неясным. Сумерки. Улицы пустуют, а ее вожделенный путник в огне. В огне буквально. Не оставивший любимую дочь без напутствия, Танос великодушно вручил Гаморе подарок, надеясь, что она распорядится им с умом, а после вернет. Это была обычная природа даров бога Смерти. Ты берешь жизнь на какой-то срок — ты возвращаешь ее; так и все остальное. Горный камень, чистый, как тонкая корка льда на родниковой воде, оставался холодным даже тогда, как Гамора всю ночь напролет сжимала его в горячей ладони, выжидая момент, когда придется им воспользоваться. Он обжег холодом ее щеку и в сумерках утра. Обжег холодом и опалил огнем. Рассматривая через прозрачный плоский камень мост, Гамора отчетливо разглядела вихрь несущегося метеорита — пламя вулкана вплелось в его жгучие волосы; тени смерти прятались под его плащом. Она не смогла бы догнать быстроного коня, даже если бы попыталась — но обычно она все же пыталась — и позволила ему уйти. А время поджимало.

***

Через несколько дней она услышала, что он умер. — Принц Локи, да примет его Имир во плоть свою, был озорником и любил навести шороху, и все же… Такая потеря… Несчастный царь. И как раз после смерти супруги… А видели вы принца Тора? Где же Тор? Гамора так и осталась стоять на месте. Болтовня местных женщин уже не долетала до нее сквозь пелену возбужденных мыслей. Странно… Она пыталась понять, что почувствовала: облегчение от того, что ее враг оказался повержен раньше кем-то другим или сожаление от того, что она не сможет увидеть вблизи того всадника, объятого пламенем? Прелесть Асгарда внезапно померкла. Теперь город предстал перед ней суетливым, наивным и ограниченным — будто убив единственное, что по-настоящему заинтересовало Гамору, этот мир в одночасье потерял ее расположение. С непривычки таинственную горечь на языке она приняла за привкус легкой победы — обидно, что усилия пошли крахом, но дело завершено, и это главное. Гамора мало зацикливалась на смерти, поэтому обычно такое проходило достаточно быстро. Не в этот раз. Через час, и через два он тревожил ее. И даже на следующий вечер, когда она по просьбе лавочника вышла перед ужином поторговать глиняными кувшинами, которые влет уходили накануне праздника равноденствия. Тогда она все еще его чувствовала. Ей даже пришла в голову навязчивая мысль — проверить язык на наличие какого-нибудь клейма, которое пустило в нее корни проклятия. Но ее розовый рот с удивительно белыми зубами оказался совершенно чист. Неужели ты мертв. Действительно мертв? Действительно? Может быть, они были каким-то образом связаны богом Смерти, а, может, это лишь фантазии Гаморы-убийцы паразитировали в ее воспаленном мозгу, но он пришел. Дать ответ? Возможно. С течением времени, она по крайней мере привыкла так думать. Вечер был тих. В воздухе висел аромат распустившихся цветов, название которых Гамора не знала — розовые лепестки напомнили о привкусе горечи на языке, о глупых мыслях, и она с раздражением принялась размышлять о своем недальновидном поведении, пока убирала глиняные чаши в кладовую. Почему нельзя было сразу вернуться? Почему она не отправилась обратно теперь, когда больше не за чем было здесь оставаться? В сгущающейся тьме, юркие тени проскользнули на дорожку, ведущую к лавке, и Гамора тут же обернулась. Чаши в ее руках чуть не посыпались наземь. — И почем же у вас эти прекрасные образчики? — мурчаще спросил у нее сгусток теней, и протянул руку, чтобы погладить гладкий бок огромного лоснящегося кувшина. Мягкие белые кончики пальцев смотрелись рядом с ним так странно, и вдруг глина показалась Гаморе ужасно грязной. Ей не нужно было смотреть в горный камень, чтобы понять, кто это. Смерть и морок сшили ему колдовской плащ от чужих глаз, но она видела его и эти подобострастные тени, потому что пережила слишком много битв, и мрак льнул к ней, как к гниющей червоточине. Когда она вскинула руку, чтобы достать кинжал, чаши посыпались вниз. Гамора на секунду опустила взгляд, потом подняла. Но тени уже растаяли. Подгоняемая Ветром и безрассудством Газель с каждым днем крепла. Храбрость ее питало честолюбие, решительность — мечты, ибо с тех пор, как она услышала о Леопарде, то вздумала одолеть его и стать повелителем саванны. — Брось эти неразумные фантазии, — убеждал ее верный соратник Ветер. Он не был зол по своей натуре, и, хотя любил проказничать, не желал Газели смерти. — Леопард хищник. У него острые зубы, которые с легкостью порвут твою мягкую плоть. У него длинные когти, которыми он выдерет тебе глаза, а его рык оглушит тебя, и ты не сможешь сопротивляться. — Тогда я подготовлюсь к встрече с ним, — подумав, сказала Газель. — У кого здесь еще в саванне есть острые зубы, длинные когти и кто умеет рычать? — Возможно, ты говоришь о гепардах, но их рык скорее похож на урчание. — Но у них острые зубы? — допытывалась Газель. — Я не проверял на себе, но поговаривают, что леопардовым они не уступают. — Вот и хорошо, — удовлетворенно ответила Газель и вытянула длинную шею, высматривая среди жухлой травы какого-нибудь затаившегося гепарда, которого она смогла бы одолеть. — А от рыка мне ничего не будет. Я достаточно храбра, чтобы не испугаться, и сумею постоять за себя. Ветер лишь обескураженно погладил уши Газели. Его печалило своеволие маленькой подопечной, но он не мог не признаться себе, что ее намерения приятно скрашивали каждодневную рутину. Кроме того, ему и самому не слишком нравился Леопард — уж слишком гордым и всевластным он был. Ничто не страшило юную Газель — трижды она вступала в битву с грозными младшими братьями Леопарда, и трижды выходила победителем. Ее длинные прекрасные рога покрылись глубокими царапинами, а походка лишилась невинного изящества — стала грубее, движения раздвоенных копыт молниеноснее. — У крокодилов зубы еще острее, — после некоторых размышлений сообщила Ветру Газель. — Я думаю, мне следует и на них опробовать свою силу. — Только будь осторожна, моя милая, — нежно попросил Ветер. — Если что, я не смогу перенести тебя подальше от опасности, ведь ты не такая легкая, как травинка вербены. — И не нужно, — кротко отвечала она. — Я — Газель. Пожалуйста, дай мне самой испробовать свою силу. — Да будет так, — согласился Ветер. — Иди и выиграй эту битву. Река кишела крокодилами, словно мелкая речушка ребристыми камнями, но Газель ни разу не позволила сомнению проникнуть в свое сердце. Перепрыгивая с одного драконьего гребня на другой, она весело вертела рожками и била крокодилов по глазам, а других колола в жадную раскрытую пасть. Когда она сошла на берег, семеро крокодилов колотили в молчаливой ярости хвостами, но сама Газель — горделивая и довольная собой — осталась невредимой. — Мне кажется, я готова к схватке с Леопардом, — с готовностью сообщила она Ветру. — Ты никогда не будешь готова, — печально ответил он ей. — Ведь ты — Газель.