Между началом жизни и раем

      Юки честно хотела жить. Честно, вот прямо-таки честно-пречестно. Она твердила себе это каждый день, каждый раз, когда смотрела на мирно спящую дочку, когда касалась тонкими пальчиками янтарной статуэтки, стоящей на шкафчике рядом с фотографиями, когда глядела в зеркало своими огромными глазищами и видела в отражении кого-то чужого.       «Юки останется Юки»       Юки стала никем. Нет, конечно, для окружающих она все еще выполняла отведенные ей роли: кажется-добродушный монстр, пытающийся добиться мира между людьми и вампирами, но от того не менее подозрительный; чистокровная госпожа, медленно, но все же верно завоевывающая, если не характером и курановскими взглядами, то, как минимум, статусом крови, расположение у аристократов и простых вампиров; Юки-которую-любят — Зеро, Кросс, друзья, многие окружающие; и, наконец, мама. Но, к сожалению, только последнее по-настоящему заставляло двигаться дальше, только это имело действительно важное значение, удерживало от этой проклятой бездны отчаяния, от желания уснуть бесконечно долгим сном внутри ледяной глыбы в недрах Академии Кросс.       Каждый раз, поднимаясь по утрам с постели, Юки зависала, застывала, прекращала существовать, рассыпаясь таким желанным и, увы, воображаемым пеплом, но потом впивалась ногтями, вспарывая нежную кожу, себе в ладони, сжимала кисти в кулаки, улыбалась и открывала шторы, впуская в комнату некогда любимый солнечный свет. Впрочем, почему некогда? Принцесса (или жалкое подобие королевы) все еще питала нежные чувства к лучам дневного светила, несмотря на то, что оно больно ударяло по глазам и ощутимо грело кожу — совсем не так тепло и ласково, как когда Юки была человеком; теперь оно постоянно жгло.       Иногда она жалела, что он обратил ее в вампира. Иногда жалела, что не нашлось кого-то другого, кто разобрался бы с Ридо. Иногда даже имела храбрость и эгоизм мечтать о том, чтобы они вместе стали беззащитными и слабыми людьми, лишь бы только прожить (так же вместе) эту блаженно-короткую-человеческую-жизнь вдали от вампиров, убийств и вершения чужих судеб, спасения мира.       Иногда.       Позволяя себе ночью при выключенном свете часы слабости и слез, беззвучно воя и содрогаясь от рыданий, перекрывающих дыхание, Юки Куран мечтала о том, что вот он рядом, лежит с ней, снова обнимает, как всегда, этот чертов Мистер-дай-я-тебя-обниму-срочно, которого не хватало как воздуха, в чью грудь хотелось уткнуться и никогда, никогда, Господи, больше не отпускать.       Невозможно избавиться от чувства боли и утраты, когда ощущаешь, будто это не его сердце бьется в агонии в горне, а твое, оставшееся здесь и неспособное ничего сделать. Ненужное, отвратительное, нежеланное.       С новым прожитым годом Юки все больше и лучше понимала своего «дядю». Ее чистая и невинная любовь превращалась в такую же исковерканную, опороченную, как его. Как его. Конечно, Юки, пусть когда-то подобные мысли и посещали, никогда не решилась бы убить, даже если бы это могло вернуть того, кого она любила слишком сильно; единственной жизнью, которую она готова отдать, была ее собственная. Но пока слишком рано, пока Ай, пока Зеро, пока… Нужно было продолжать, заставить себя смириться, переломить, выжечь эту зияющую рану в груди, заполнить тем, кто, в общем-то, тоже был любим, но совсем не так, недостаточно, не по-настоящему. Не полностью.       Каждый день Юки из своего воображаемого пепла восставала, превращалась в девочку, которую привычно было видеть остальным, но радость и восторг приносили только Ай и похвалы-сравнения с Кураном Канаме. Когда ей говорили «не говори в стиле Канаме», «вы молодец… вы же с ним одной крови», что-то робко трепетало внутри. Когда она обнимала свое солнышко с такими же курчавыми темными волосами и вишневыми глазами, как у него, что-то внутри снова жило, позволяло искренне испытывать призрачное счастье, похожее на мираж. Можно было снова смеяться, бегать и прыгать, делать что-то истинно-девичье, глупое, наивное, веселое. Но когда Юки одна часами стояла перед ледяным саркофагом, касаясь холодной прозрачной поверхности, осознание собственной ничтожности накрывало с головой, надменно, злобно и цинично говоря ей: неужели ты пытаешься обмануть не только тех, кого любишь, но даже саму себя? Неужели ты правда веришь, что можешь жить с этим дальше?       И Юки снова прекращала пытаться поверить.       Возвращаясь домой, разбитая и не желающая никого видеть, она нежно улыбалась дочери, обнимала ее, целовала на сон грядущий — это было единственным утешением, настоящим бальзамом на душу, — а потом скрывалась в спальне, падая на кровать. Все, чего хотела Юки, так это снова увидеть Канаме во сне, поселившегося там, кажется, навечно. Порой сны выглядели слишком реальными… нет смысла говорить о том, как сильно не хотелось просыпаться и существовать после них.       Но разве могла Юки представить, что очередное пробуждение, несущее за собой ком в горящей огнем глотке и слезы, которые не получается остановить, принесет ей то, что было необходимо больше всего в жизни? Разумеется могла, Господи, она мечтала об этом ежеминутно, молила у кого-то, кто мог быть там, «наверху», скулила, повторяя единственное имя полушепотом и сворачиваясь клубком на холодном ото льда полу.       — Тише-тише, — шершавая ладонь гладит мокрую щеку, убирает влажные пряди челки с ее похудевшего (повзрослевшего?) лица. — Это просто… кошмар, все хорошо, я с тобой, я всегда с тобой, — Канаме шепчет успокаивающе, притягивает к себе, позволяя сделать то, что так безумно хотелось.       Юки вжимается лицом в его грудь, поворачивает голову, подставляя ухо, и слышит:       Бьется.