I
8 июля 2016 г., 13:39
Плакать навзрыд, в голос, бесстыдно, открыто и громко хотелось очень давно, но не получалось. Так можно было плакать только с ним, в крепко обнимающих и очень теплых руках, чувствуя себя в безопасности. И Юки ревела сильно, звучно, будто ее выпустили из пыточной, а теперь снова можно дышать, можно быть живой, можно не пытаться скрывать свои чувства. Закусывает его запястье, резко стискивая челюсти так сильно, что проступает кровь. Он вздрагивает, но руку не убирает.
Кровь кажется сейчас какой-то иной на вкус, но Юки плохо понимает, что делает, и продолжает всхлипывать, мычать с занятым ртом, даже не пробуя взять себя в руки и успокоиться. Его пальцы легко касаются лица, а взгляд темных глаз тревожно-болезненный и почему-то понимающий.
Дверь открывается, параллельно с этим полоска света бежит по стенам, полу и потолку, рассеиваясь и освещая погруженную в сумрак комнату.
— Что случилось? — слышится сонный обеспокоенный детский голос, и за считанные мгновения его маленький источник оказывается на родительской постели. Ай переводит почти напуганный взгляд с отца на мать. — Маме плохо, — она не спрашивает, утверждает, гладит Юки по ноге, ползет дальше, ближе.
Сердце, кажется, хочет вынырнуть из груди. Юки ослабляет хватку, невольно позволяя Канаме убрать руку, чтобы спрятать от дочери след укуса на запястье, но побелевшие из-за напряжения пальцы другой ее руки цепляются, комкая ткань на мужской груди, не отпускают, будто боятся, что он отстранится, уйдет, исчезнет. Юки неверяще смотрит на маленькую девочку, которая плюхается сверху, обнимая.
Это просто какое-то концентрированное счастье, мечта, сон. Они оба с ней, так, как должно быть, так, как Юки могла себе только представлять. И совершенно плевать, что Канаме смотрит с беспокойством, а Ай дрожит и повторяет раз за разом как будто заученные слова: мама, все хорошо, не плачь, мы с тобой. Будто прекрасно знает, что это «мы с тобой» представляет собой неимоверную важность для матери.
Они лежат втроем целую вечность. Юки уже не плачет, только молча глядит на Канаме, гладя по голове задремавшую между ними дочь. Его рука, осторожно сняв девичьи пальцы со своей ночной рубашки, лежит поверх ее ладони. Держит и позволяет держаться.
— Ай нужно собираться в школу, — наконец говорит он тоном мягким, но привычно не терпящим возражений.
А Юки, конечно, хочется возразить. Какая школа, куда ей пора, зачем? Когда еще не понимаешь, спишь ты или твоя мечта действительно стала реальной, потерять драгоценные часы возможности быть всем вместе, рядом, быть настоящей семьей… Об этом даже на секунду подумать страшно. Но так хочется слышать его голос, делать то, что он говорит или просит, что Юки только рассеяно кивает, шмыгнув все еще красным от плача носом. Ласково щекочет Ай, нежно будит ее тихим «просыпайся» и никак не может отпустить лежащую в ладони ладонь.
— Юки, все хорошо, пожалуйста, — просит, чувствуя, как маленькие пальчики снова холодеют и дрожат от страха. Она отпускает с трудом, делает судорожный вдох приоткрытым ртом, видит, как Канаме поднимается с постели и берет дочку на руки.
— Юки, тебе тоже нужно вставать, — он улыбается ободряюще, подсказывает, словно ребенок тут не тактично молчащая малышка, обвивающая его шею руками, а лежащая женщина с заплаканными глазами. И его вторая девочка кивает, сводит тонкие брови к переносице, наполняется непонятно откуда взявшейся решимостью, садится, встрепенувшись и нахохлившись воробушком. А потом делает ручкой свой фирменный жест, вытягивая кулачок вверх, и, снова кивая, шлепает босыми ногами по полу вслед за Канаме.
Ему остается жмуриться, стискивая зубы, когда Юки видит только прямую спину, желая провалиться на месте, лишь бы не наблюдать все это. Весь этот ад, в котором Канаме Куран периодически оказывается.
***
— Папа, а можно я… — Нет. — Но!.. — Нет. Ай хмурится и дует щечки и губы, глядя на невозмутимо пьющего кофе отца. Канаме прекрасно знает, что дочка хочет попросить, у нее это на лбу едва не написано, и нельзя не улыбнуться, смотря на обиженную детскую мордашку, но он непреклонен. Юки порывается вмешаться, но осекается. Имеет ли она на это право сейчас, когда не понимает, что происходит? Она помнит Ай не настолько маленькой, прожила с ней без малого четырнадцать лет, могла прочесть в любом жесте, вдохе и выдохе все эмоции, все мысли и чувства, однако, эта Ай немного другая. Возможно, сказывается отцовское воспитание, но главным образом проблема в том, что Юки совершенно не в курсе событий жизни как дочери и мужа, так и своей собственной. Пока что разумнее будет не вмешиваться, потихоньку вникнуть во все… … Если честно, у Юки просто нет сил снова вести себя «как ни в чем не бывало». Она чертовски устала от этого. — Я могу отвезти тебя в школу. — Нет уж, сама дойду! — с вызовом отвечает Ай, упирая руки в бока, пьет сок, громко ставит стакан на стол и с чувством собственного достоинства разворачивается к папе спиной, шагая прочь из столовой. — Но может… — Юки наконец подает голос, задумчиво крутит колечко на безымянном пальце, вопросительный взгляд сверлит Канаме. В ее глазах читается немой вопрос: «может все-таки отвезем ее в школу вместе?». Он понимает с полуслова и качает головой. — Нет, тут недалеко совсем. — Ох, — Юки слышит еле-слышный звук из, наверное, прихожей, быстро поднявшись, собирается бежать туда, чтобы проводить ждущую у двери Ай. На какой-то момент замирает, оборачиваясь, с ужасом смотрит на Канаме и, кажется, очень хочет разорваться пополам. — Иди, она ждет тебя, я никуда не денусь, — направляет ее словом, вселяющим уверенность взглядом, и, когда Юки скрывается, торопливо ища прихожую, тяжело вздыхает. Она еще не сложила одно с другим, не обратила внимание на то, что Канаме разговаривает так, будто в курсе, что она ничего не знает о себе и их жизни. «Поверни направо», — Юки слышит любимый голос, поворачивает и, наконец, выходит в коридор, где терпеливо стоит ее не по годам умный ребенок. — У нас такой большой дом, — улыбается неловко, будто хочет извиниться перед опаздывающей дочерью, и снова натыкается на понимание. — Да, но папа тебе все покажет, — Ай улыбается, обнимая присевшую на корточки мать. До Юки постепенно начинает что-то доходить, вызывая смутное чувство тревоги по новой и еще непонятной причине. — Только не ложись спать, пожалуйста, — тихим шепотом, чтобы слышала только мама, просит Ай, смотря краем глаза на возникшего в коридоре отца. Он стоит, прислонившись плечом и головой к темно-зеленой стене, выглядит ужасно печальным. Ай бы хотела помочь, но что она может? Этот глупец совершенно не хочет ее помощи! Считает, что ей нужно дать им побыть наедине, вызвать доктора, что будет лучше не находить себе места, сидя на уроках, чем наблюдать якобы-не-детские проблемы. Обидно, ведь оставлять маму в таком состоянии и его — разбираться со всем этим — очень не хочется, но… Папа умный, папе виднее, конечно. Пусть детская гордость немножко задета, а сердечко волнуется и трепещет, но злиться на отца Ай не может, понимая, что правильнее всего довериться ему. — Я пошла! — Подставляет щечку под мамин поцелуй, вздергивает нос в ответ на доброе отцовское «пока-пока» — ведь подуться-то на него для профилактики еще нужно час-другой — и, нацепив на плечи портфель, бодро уходит, оборачиваясь по дороге, чтобы помахать ручкой стоящей в дверях матери. С уходом Ай чувство тревоги усиливается. Юки закрывает дверь, возвращаясь к мужу, и они стоят в коридоре несколько минут, не говоря ни слова, глядя друг на друга. Это все очень странно, это выглядит реальным, но в то же время ее не покидает чувство, что происходящее — очередной блаженный, но зыбкий и туманный сон. — Канаме… Необходимо что-то, чтобы поверить в действительность окружающей реальности. Что там обычно делают? Просят ущипнуть? — Канаме… укуси меня, — пальчиками оттягивает ворот сорочки, соблазнительно демонстрируя длинную светлую шейку. Но встречает совсем неожиданную реакцию: Канаме закрывает глаза, хмурится. Отворачивает лицо в сторону. — Канаме?.. Почему ты?.. — Ты же опять ничего не помнишь, верно? — спрашивает бесцветно, спокойно, готовый к утвердительному ответу. Юки молчит, сглатывает, озирается, будто ищет за что зацепиться взором, на чем сосредоточить внимание, потому что сейчас ей очень страшно, сейчас ей дико и непонятно, сейчас она в полной растерянности и не знает, что делать. — Я позвонил Айдо, он скоро приедет, — Канаме легко возвращает себе самообладание, чтобы снова смотреть на стоящую перед ним женщину своим безмерно-одиноким и печальным взглядом, полным предназначенного ей одной тепла и грустной любви. Этот взгляд въелся в подкорку настолько, что стал самым настоящим наваждением, преследующим повсюду. Хочется упасть. Ему в руки, конечно, безвольно обмякнуть, рассыпаться тысячью бабочек, которые облепят его тело, каждый сантиметр, не позволят и шагу ступить без их участия. И падает, когда Канаме обхватывает руками тонкий стан. Хочется ощутить его клыки на своей коже и внутри, поделиться всеми своими чувствами — безграничными и глубокими, — но вместо клыков только губы, теплое дыхание и влажный язык, ведущий по выступающей артерии. — Юки, моя милая Юки, — голос почти неслышен, но ей легко разобрать слова. — Ты все это… выдумала. Это все было ненастоящее, иллюзия, твой волшебный мир, из-за которого ты стала терять связь с реальностью. Мы не вампиры, не родственники, нет, и я никуда никогда от тебя не уходил. Тело прошибает дрожью от этих слов, но сладкой, почти истомой, не страхом или паникой. Девушки должны так выгибаться и жаться к любимым от других речей, чувствовать головокружение и почти инстинктивно желать, требовать поцелуя не тогда, когда тебе говорят, что ты потеряла связь с реальностью и выдумала себе целый мир. Он имеет в виду, что она сумасшедшая? Но насколько чудесно слышать это и верить своему мужчине, верить, что на самом деле все хорошо, не было войны с вампирами, не было вырванного из его груди сердца в огне, не было ни-че-го. — Расскажи мне все, — в ее голосе трепет и жар, — потом. Только потом, не сейчас, сейчас я хочу… И Канаме как всегда не нужно слышать то, что она собирается сказать, чтобы понять. Достаточно этого просящего и почему-то все еще невинного «хочу», чтобы прижать к стене, накрыть ее рот своим, целовать с отчаянием и ощущать в каждом ее движении и стоне куда большую отчаянность, гамму чувств из многолетнего ожидания, из невыносимого Господи-как-я-скучала, из счастья, облегчения и чудовищной благодарности. Чувства Канаме были совершенно иными, но не менее сильными. И только в одном они сходились на все сто: в своей нечеловеческой любви друг к другу и желании друг другом обладать.
