Между началом жизни и раем

      По белому потолку бежит розовая линия утренней зари. Взгляд, еще пока сонный, блуждает по светлой комнате с ширмой. Юки почти сразу понимает, что находится в больничной палате. На ее животе — вихрастая голова задремавшего Канаме.       Нежно перебирает пальцами черные курчавые пряди, заставляя его проснуться. Канаме приподнимается — встревоженный и какой-то осунувшийся, сухо сглатывает ком. Юки нравится наблюдать за движением адамова яблока. Смотрит в его глаза тепло и ласково улыбается.       — Я позову врача.       Она качает головой и упрямо держит его за руку, не позволяя полностью подняться со стула.       — Подожди. Со мной все хорошо.       — Но…       — Канаме, со мной всегда теперь все будет хорошо.       Слова звучат немного наивно и даже глупо, но Канаме останавливается, внимательно слушая.       — Если ты позволишь мне быть с тобой.       — Что?..       Это вызывает легкое недоумение. Теплая ладонь держится на холодное запястье. Сердце стучит быстро и болезненно млеет, а в голове проскальзывает невеселая мысль, что врач так скоро может потребоваться ему самому.       Юки закусывает губу. Она столько думала о том, что скажет, когда вернется, но так и не смогла придумать какую-нибудь красивую речь, поэтому в глубине души боялась остаться непонятой. Тем не менее, сердце наполняется спокойствием и уверенностью. Это решение многого стоило и отступать некуда. Она никогда уже не отступит.       — Канаме… я больше не вернусь «туда». Что бы ни было, я последую за тобой, куда бы ты ни шел. Только, прошу, не отстраняйся. Не отталкивай меня.       «Мы так много лет блуждали в этом беспросветном дремучем лесу».       Канаме никогда до этого момента не осознавал, как сильно они были похожи. Смотря сейчас в ее невозможно прекрасные глаза, он думал только о том, что эта женщина провела с ним всю свою жизнь, подстраиваясь и перенимая, учась… зачастую совсем не тому, чему было нужно.       Она убегала, потому что убегал он. Бесконечно винила себя, не позволяя себе быть счастливой, и отражала его вину точно зеркало.       — Будь со мной не потому что считаешь себя обязанным и боишься, что без тебя я не справлюсь. Будь со мной, потому что хочешь этого. Ты ведь всегда этого хотел. Прекрати наказывать себя.       Юки уже говорила об этом. Пыталась достучаться, и порой казалось, что получалось, но все неизбежно скатывалось в гребанную бездну.       — Любовь порой подвигает нас на ужасные поступки. Я не оправдываю тебя, Канаме. Тем не менее, хватит. Тебе нужно наказание? Дай мне прожить с тобой счастливую жизнь. Разве я могу быть счастлива, когда ты несчастлив?       Улыбка по-матерински снисходительная. Ладонь трепетно касается его щеки — так мягко… прикосновение успокаивает. Канаме прижимается к ее руке покрепче, ища умиротворения, как делал это всегда, с самого своего детства.       Он прекрасно понимал, что она несчастна, понимал причины этого, но ничего не мог с собой сделать. Не мог отмотать двадцать три года жизни и изменить прошлое. И не мог спокойно жить с этой ношей.       Молчит. А что тут можно сказать?       — Я знаю, что ты не простишь себя. Но… впусти меня. Прошу…       Его молчание начинает неожиданно выводить из себя. Вызывает раздражение, злость, нетерпеливость. Юки садится на больничной койке, смотря на мужа с живой обидой. Она впервые смотрит на него так.       — Мне надоела эта чертова стена между нами! Почему ты не можешь в конце концов просто позволить себе жить?! Хватит этих жертв.       Юки редко повышала на него голос. Ей вообще не было свойственно повышать голос рядом с ним, зато отругать кого-то в школе или высказать яростное напутствие кому-то, даже своему воображаемому брату, она могла легко.       — Юки…       — Я совершила много ошибок, — качает головой, не давая ему продолжить. И так слишком долго молчала. Сейчас выговориться было необходимо, чтобы идти дальше. — Всегда пыталась быть с тобой кем-то другим. Хотела соответствовать. Ты знаешь, я ведь всегда считала себя недостойной тебя. Недостаточно умной. Недостаточно красивой. Недостаточно… утонченной. Я была обыкновенной посредственной девушкой.       Смотрят друг другу в глаза, неотрывно. Два хищника, не желающие — друг другу же — уступать.       — Для меня ты никогда не была ни обычной, ни посредственной.       — Знаю, но я ничего не могла с собой поделать. Если ты меня принимал такой, то я — нет. И ты это понимаешь.       Канаме понимает даже то, к чему Юки клонит. Снова замолкает, слушает. До чего же сейчас, когда солнце освещает половину лица, она хороша…       — Но я изменилась ради того, чтобы стать хотя бы внешне достойной тебя женщиной. Я усердно училась, чтобы не выставлять тебя в дурном свете своей глупостью и отсутствием манер. Я многое изменила в себе.       — И что же ты хочешь, чтобы изменил в себе я?       — Научись делить свою ношу с другими. Хотя бы со мной. Перестань все нести на своих плечах в одиночестве. Ты так много сделал для людей, и твои исследования… Хватит жить ради других. Научись жить ради себя.       — Ты впервые так… отчитала меня, — Канаме говорит легко, почти смеясь.       — Тебе, я вижу, очень не хватало этого в жизни. «Жаль, что там я сделала это слишком поздно».       Юки знает — он не изменится. Не сразу. Останется как обычно непоколебим, будет вечером одиноко сидеть с бутылкой Шато Лафит, пока она примется укладывать Ай спать. Но… Изменится Юки. Будет еще смелее, перестанет бояться оступиться, показаться смешной или глупой, быть недостойной. Уже ведь изменилась. А потом постепенно изменится все остальное — она знает точно, наверняка.       Потому что если Шато Лафит — то вдвоем (несмотря на то, что она терпеть не может алкоголь и в частности красные вина), если молчание, то рядом. Потому что Юки готова отнять у Канаме каждый метр личного пространства, если это поможет.       И это поможет.       — Знаешь… я бы хотела устроиться на работу.       — Что? — Канаме удивленно поднимает брови, и Господи, как же Юки обожает, когда его лицо принимает такой искренне озадаченный вид.       — Я не так много умею, но, думаю, я бы справилась с работой… секретаря. К тому же тебе нужен личный помощник, и я до сих пор ума не могу приложить, каким образом ты справляешься с компанией в одиночку.       Когда Юки вспомнила больше подробностей про его бизнес, эта деталь показалась ей особенно печальной. Даже на работе он не подпускал к себе никого ближе, чем требовалось. Канаме было проще самому следить за всей документацией, делать себе кофе, принимать важные звонки, координировать действия других сотрудников — приходить домой из-за этого, правда, под ночь.       Фармакологическая компания Куранов была довольно-таки крупной для масштабов их страны и поставляла лекарства всему миру. Препараты для лечения онкологии, для лечения аутоиммуных заболеваний… Канаме регулярно спонсировал новые исследования и изначально принимал в них участие сам — докторантура фармакологии давала о себе знать. Юки совсем ничего не смыслила в таких сложных вещах, но понимала, как неоценим и велик его вклад в жизни множества простых людей.       Что бы ты ни сделал в прошлом по случайности, ты с лихвой искупил свой грех.       — Ты уверена, что хочешь этого? — Канаме спрашивает как-то… странно. Не похоже, что его рассмешило ее наивное предложение, или что он категорически против. Юки несколько раз — для верности — кивает и широко улыбается. Конечно она уверена. Безусловно.       Эта мысль пришла в голову еще вчера (или сегодня?), когда Юки прогуливалась по подземелью академии Кросс, превратившемуся в место собраний Совета. Она уже достаточно долгое время занимала пост главы Совета старейшин, принимала решения наравне со всеми, выносила окончательные вердикты, приговоры, вносила собственные предложения… Когда-то это был его пост — в том мире. И работая Юки с каждым годом все лучше понимала, как Канаме действовал, что ему было нужно, поэтому не сомневается, что справится с ролью помощника и сейчас.       Сама.       Она всегда хотела быть им — его помощником. Его поддержкой, опорой, его личным Такумой Ичиджо, посвятившим свою жизнь ежедневному созерцанию ледяного гроба. Каждую секундочку отведенного ей времени быть рядом.       До последнего дня и последнего вздоха.       Канаме улыбается нежно, с этой своей бесконечной болью, — которая ей как теплое одеяло, — наклоняется, чтобы обнять. И почему-то Юки кажется, что он вовсе не против ее предложения.       Что он впервые и правда не против попытаться впустить ее.

***

      Чета Куранов сидит на трибунах спортивного поля. Бейсбол — не слишком-то женский вид спорта, но Ай уверенно отбивает мяч, брошенный питчером, бросает свою биту и срывается белоснежной стрелой вперед к базе.       Ай пятнадцать. У нее короткое кудрявое каре, отцовские карие глаза и материнская неуемная энергия, бьющая ключом. Она недавно рассталась со своим первым мальчиком и прекрасной копной длинных черных волос. Юки чувствовала себя немножко виноватой, потому что ей совсем не нравился этот мальчик. Слишком уж был похож на того, который изредка выглядывал из старого детского фотоальбома — Юки нашла пару фотографий, заложенных внутри.       — Не могу поверить, что наша дочь решила всерьез увлечься спортом, — Канаме вздыхает, скрещивая руки на груди, пока Юки потягивает через трубочку сладкую вишневую газировку, с увлечением наблюдая за игрой. Ей и самой всегда нравились спортивные соревнования, и было бы здорово заниматься чем-то таким, но юность не дала особого выбора.       — Я бы не выдержала еще одного научного работника в нашей семье.       — Еще одного? Как будто бы у тебя их много, — Канаме усмехается.       — А как же Ёри и Ханабуса? Они ведь тоже часть нашей семьи. Слышала, Сейя собирается пойти по стопам родителей и заняться психотерапией.       — Психиатрией, ты хотела сказать.       — Подумаешь, оговорилась, — Юки обиженно дуется, и Канаме хочется погладить ее по голове. Прошло столько лет, но возраст будто бы и не думает напоминать о себе. Юки недавно исполнилось тридцать пять, однако она все еще походит в лучшем случае на старшую сестричку собственной дочери.       Все та же детская непосредственность, озорство и легкая наивность.       Впрочем, иногда Канаме кажется, что это не более чем удобный для Юки образ, который она принимает, чтобы никто не догадался, что на самом деле таится под длинными каштановыми прядями.       Убирает одну прядку за ухо, проводит большим пальцем по виску. Кое-как возраст все-таки успел отметиться: редкие седые волосинки стали заметнее. Он обожает ее волосы — мягкие будто шелк и пахнут всегда так приятно. Солнце играет в них бликами, обращая темные рыжеватые локоны в настоящее золото.       Юки булькает газировкой, вызывая у Канаме желание рассмеяться. Даже на работе она иногда позволяет себе выкинуть какую-нибудь такую совершенно некультурную шутку. Рассыпать к чертям все отчеты с притворно-виноватым «ох, прости-прости, какая я растяпа», чтобы он наконец вспомнил про остывшую чашку кофе. Сказать по телефону какому-нибудь важному партнеру: «А, что? Господин Куран сегодня в состоянии нестояния, он слишком много выпил, позвоните завтра». Чтобы «господин Куран», не зная, то ли плакать, то ли смеяться, пошел все-таки с ней на прогулку в четыре часа вечера, когда мог проводить сделку до поздней ночи.       И… он, наверное, счастлив?       У Юки больше нет рецидивов. Болезнь осталась в прошлом: за шесть лет ни одного приступа, ни одного потерянного воспоминания. Она одновременно стала и очень взрослой, и при этом вернулась к той себе, какой была в школе — энергичной, веселой, неунывающей. А ее искренняя улыбка горит еще ярче, цветет на лице каждый божий день.       Канаме не понял как, но его жизнь действительно изменилась. Чувство вины никуда не делось, не исчезло, он все еще нес свой крест и знал, что будет нести до конца. Это было нормально и правильно, разумеется. И все-таки оно больше не являлось чем-то определяющим, первостепенным, главным.       Юки вытеснила его вину, сместила на несколько позиций вниз, уверенно держась на строчке победителя.       Трибуны с их стороны взрываются восторженными криками — по итогам восьмого иннера лидирует команда Ай. Остается последний период до окончания игры, и Юки чуть не роняет свою газировку, пребывая в игровом азарте. Она не знает, что Канаме вместо того, чтобы смотреть на поле, смотрит сейчас на нее. Весь мир ему кажется декорацией к их маленькой истории о любви, боли и нежности. Вечной.       Юки тоже, наверное, счастлива.       У них не так уж много осталось времени. Каждый час — драгоценность, даже если они ругаются, болеют или печалятся о ком-то безвременно ушедшем. Но человеческая жизнь летит так быстро… Юки хочется задержать мгновения, остановить, чтобы все это повторялось, раз за разом — только, пожалуйста, без тех двадцати лет взаимного непонимания. Хочется быть здесь

в е ч н о.

      В горе и радости, болезни и здравии. Рождаться каждый раз в том же веке, что и Канаме, встречать его — неизбежно, как восход луны или солнца. Находить его, любить, обожать. Быть может, однажды родиться его близнецом, чтобы уже наверняка никто и ничто не могло их разлучить — есть ведь такие легенды о том, что искренне и сильно любящие друг друга супруги рождаются в следующей жизни как одно целое. Только с Канаме Юки — целая. И она по-прежнему готова бороться за возможность и счастье быть с ним. Вся ее жизнь, как одно большое соревнование с судьбой. Юки не знает, выиграла ли она, но ей очень хочется верить, что да.       Ведь да?       Ай машет с поля рукой, замечая, что родители смотрят.       Она выглядит точно так же, как Ай Куран, оставшаяся в том мире.