Ich brauche dich

То, что утро не задалось, я поняла по тому, что проснулась около часа дня с осознанием того, что проспала назначенную на сегодня съемку. Я взглянула на пропущенные на экране смартфона, на время; почувствовала, как рухнуло в недра организма сердце, и принялась названивать редактору. Редактор ответила после первого гудка, но разобрать что-либо сквозь поток ее ругательств мне удалось не сразу. Если убрать весь мат, то все её фразы сводились к тому, что я заочно уволена, но на моё счастье заменить на сегодня меня было некем, а музыканты, которых я и должна была снимать, сами опоздали на два часа. Гример как могла зарисовала им мешки под глазами и теперь ожидали они только меня. Да, крайне неловкая ситуация. Я ненавижу неловкие ситуации. У меня какое-то гипертрофированное чувство стыда. Если я выгляжу как-то неуместно, запинаюсь, когда нужно что-то сказать или путаю имена, то я мечтаю в ту же секунду провалиться сквозь землю или оказаться на необитаемом острове и никогда больше не показываться на глаза людям. Ночами мой мозг обожает прокручивать все мои досадные и нелепые промахи, пьяные дурацкие ситуации, все моменты, когда я сделала что-то не так, как принято, и доводит их до гротескного абсурда. Поэтому перед сном я предпочитаю пить успокоительные и проваливаться в полусон-полукому. Пожалуй, мне нужна помощь психолога, я схожу с ума из-за всяких пустяков, но об этом позже. При всех своих недостатках у меня есть один, сравнительно большой для девушки, плюс: я могу очень быстро собраться при необходимости, поэтому уже через двадцать минут, одетая, собранная, прихватив фотоаппарат и аккумуляторы к нему, я сидела в заранее вызванном такси и ехала в студию, молясь, чтобы фрау Штольценберг меня всё-таки не уволила. — Ну здравствуйте, ваше величество! — меня поприветствовал темноволосый мужчина с нахальной улыбкой и коротким ежиком волос. Я знаю этот типаж. Такие парни привыкли отвоевывать свое личное пространство, устав от всеобщего внимания, но могут быть весьма милыми, если поймут, что ты не собираешься лезть к ним в койку. Я как раз не собираюсь, не беспокойтесь, герр Круспе. — Здравствуйте и прошу прощения, господа, — я рванула к штативам, на ходу пытаясь достаточно учтиво улыбнуться. Мне приветливо махнул Тилль Линдеман. Я кивнула в ответ, не размениваясь на долгие разговоры, всякие обнимашки и поцелуйчики. С ним мы уже были знакомы, как-то раз я проводила фотосессию для его бывшей девушки и он решил поучаствовать. Вообще большинство фотографов, снимающих иногда звезд, считают себя частью богемной тусовки и всячески это подчеркивают, стараясь вести себя со звездами как можно развязнее, каждым жестом и словом показывая, что они тут свои. При встрече они обязательно чмокают еле знакомых им знаменитостей, машут им и вообще ведут себя как обезьяны на ярмарке. Никогда не видела обезьян на ярмарке, но почему-то из сравнений в голову пришло только это. Ну вы уже наверное поняли, что я считаю такое поведение нелепым, а всего такого я пытаюсь избегать всеми силами, дабы не умереть однажды от стыда. Чтобы избежать искушения повыделываться, я думаю о том, что на время съемки любые селебрити являются моими моделями, а с моделями я никогда не нежничаю. Работа прежде всего. И плевать, что никто из моей родни, даже любимая бабуля, не воспринимает это как мою официальную работу и карьеру. Для них я просто развлекаюсь тут и строю глазки мальчикам. Лаконичный классический стиль. Да, у них явно есть вкус, но мне придется изрядно поработать. Не так уж легко подобрать шести уже не молодым мужчинам красивые ракурсы. И ретушировать придется будь здоров. Слегка нахмурившись, я делала кадр за кадром. Кстати, а почему вдруг классика? Это же группа Раммштайн, короли эпатажа… После съемки я ковырялась в углу, помогая разбирать штативы. Музыканты расположились на диванах в другом конце студии, осветители и уборщики были заняты своими делами. Мой задний карман в джинсах внезапно завибрировал и я выудила телефон. Сиу. Ну конечно. Мелкий гаденыш, конечно же он почуял, что пахнет жареным, когда понял, что я и правда выкинула его вещи из своей квартиры. Не подумайте, что я такая сучка. Я его искренне люблю, правда. Настолько искренне насколько женщина-фотограф может любить мужчину-модель. Но Сиу был воспитан любящей мамой, которая сдувала с единственного сыночка пылинки, позволяла ему всё, кроме кровавых жертвоприношений (хотя кто знает, может, он просто не пытался) и внушала ему, что ни одна женщина мира не достойна такого ангела. Для избалованного принца Сиу, по-моему, был ничего. Могло вырасти что-то похуже. Но реагировал этот красавчик исключительно на кардинальные методы воспитания. Мне приходилось бить его, оскорблять, кричать, вышвыривать его вещи, отбирать карточку, чтобы он не потратил все деньги, и это только малый список моих воспитательных мер. Я давала ему пинков за все то время, что он их не получал. И не понимала одного: почему капризный юноша до сих пор хочет засыпать, обнимая меня? Не очень-то высокого для парня-модели роста, но идеально сложенный, худощавый, с кожей, которая не требовала грима, со светлыми кудрями и холодным взглядом прозрачно-серых глаз, он мог быть прообразом для статуи Аполлона. Я совсем не смотрелась рядом с ним — я чуть выше полутора метров, да еще и ярая противница каблуков, вечно растрепанная, с короткой стрижкой (у меня нет ни времени, ни желания ухаживать за длинными волосами), почти без макияжа и с плоской грудью. Из-за непонятного графика работы большую часть своей жизни я хочу есть и спать, курю и порой налегаю на красное вино. К тому же я старше прекрасного принца на три года. Вот такая хреновая Золушка. В этот раз, если кому интересно, я выселила его из своей квартиры, потому что моя знакомая (тоже фотограф) скинула мне фото с закрытой вечеринки, где начинающая супермодель с расстегнутой ширинкой спал в кресле, свернувшись клубочком, а возле него была лужа его блевотины. Что, очень эстетично? Сейчас малолетний идиот не осознавал, но он сам, своими руками, ломал свою будущую карьеру. Я пресекала это как могла. — Эльке, — дрожащий голос в трубке. Этот гадёныш мог разжалобить бетонный столб. — Эльке, родная, скажи, пожалуйста, что… что случилось? Почему мои вещи в общем коридоре? — Мне некогда говорить с тобой, сосунок, я на съемке, — да, я приврала, съемка закончилась, но нельзя позволить этому слюнтяю опять меня развести. — Я не понимаю… — голос дрожал скорее всего ещё и с похмелья. — Что я сделал? Чем я тебя обидел, Эльке? — Ты шлялся с проститутками четыре дня по Швейцарии, облевал все местные клубы, опозорился, как мог, а теперь не понимаешь? Ты тряпка и алкоголик, Сиу Хоффман. Мне не нужен парень, который наводит на мой имидж тень. Вали к мамуле. Только сначала помойся, ты наверняка пахнешь шлюхами. — я скинула вызов. Сегодня домой мне нельзя. Сиу не сдастся, да. Уже послезавтра я, конечно, впущу его обратно. Знаете, про шлюх я пошутила. С кем бы он ни спал и где бы ни таскался, его кожа всегда потрясающе пахнет. Может, это и называют любовью? Я стояла в коридоре и курила. Мне всегда нравился запах табачного дыма. Пока девочки мечтали о белых конях и принцах, я воображала, что буду встречаться с крутым парнем на байке, а в зубах у него всегда будет сигарета. Я курила, прислонившись к стенке, стряхивала пепел в пепельницу, стащенную с одного из столиков в студии, и размышляла, к кому же в компанию мне навязаться сегодня, когда меня окликнул голос. Я раньше слышала этот голос, конечно, но его обладатель никогда не обращался напрямую ко мне. — У тебя не будет зажигалки? — с хрипотцой, но довольно теплый. Я люблю такие голоса. Такой голос когда-то был у моего отца, в моем далеком детстве, пока он еще не начал пить, как последняя тварь. Впрочем, с моей мамулей я порой удивляюсь, как сама еще не ушла в запой. — Будет, герр Ландерс. — я полезла в карман джинс и вытащила свою Зиппо. И мне иногда хочется выпендриться. — Почему так официально? Держишь дистанцию, как в боксе? — в уголках глаз разбежались улыбчивые морщинки. Он определенно напоминает моего отца в лучшие годы. Взял зажигалку, подкурил, вернул, затянулся и изучающе оглядел меня. — Почему держу дистанцию? — несколько недоуменно спросила. Вот. Вот, опять оно! Это ощущение провала. Тупой вопрос, тупая я, какой тупой у меня голос! Я ведь не запала на него, чтобы смущаться, нет. Но моя беда в том, что я веду себя так с любым незнакомым мне человеком один на один. Да. Словно я безумно влюблена и все мысли спутались от радости, что такой красавчик со мной заговорил. Я не умею быть непринужденной. — Держишь дистанцию, опасаясь удара, — он продолжал улыбаться. — Называй меня и парней по именам. А то мы чувствуем себя старперами. — А разве не так? — спросила я прежде, чем успела откусить себе язык. Тупица. Вопреки ожиданиям, мужчина захохотал. — В сравнении с тобой, наверное, да. Кстати, мы тут спорили сколько тебе, юное дарование. Рихард говорит, что не больше девятнадцати, Тилль и Флаке ставят на двадцать два, Кристоф утверждает, что ровно двадцать, а Оливер предположил, что недавно исполнилось двадцать один. — усмехаясь, сообщил герр Ландерс. — А что сказали вы? — я немного нервно затянулась остатком сигареты и потушила бычок в пепельнице. — Я воздержался от вердиктов. — он опять рассмеялся. — Передайте своим друзьям, герр Ландерс, что все они далеки от истины. — я тоже улыбнулась. — Мне двадцать четыре. — Ого! Черт, хорошо, что я с ними не поспорил. Я был уверен, что тебе лет шестнадцать! — Серьезно? Я всего лишь не успела накраситься! — я была возмущена до глубины души. Он наступил на мою «больную мозоль» — детскую внешность. — Ага, и подрасти на десять сантиметров. — Вы издеваетесь?! — Ты тоже, я же просил называть по имени. — Ну что ж, — набирая в легкие воздух, я решила сказать всё, что я думаю о таких дебильных шуточках, и промямлила, — Пауль, не надо так. Мы же взрослые люди… Я пойду, приятно было с вами работать. Вы отличные музыканты. Я вернулась на студию, проклиная свою бесхребетность, забрала фотик, аккумуляторы, вызвала такси и поспешила убраться с территории своего позора. Да, и это я тоже сочла жутким провалом.