В тени сиреней

Это было жаркое лето. Москва казалась особенно яркой, ясной и солнечной. Июль отражался в витринах магазинов и окнах домов; прятался в просторных парках. Казалось бы, сухие и горячие дни располагали к тому, чтобы проводить время на природе, в кругу друзей и близких. Вот только Москва нещадно работала, восстанавливая свою жизнь во всех сферах. Нужно было вернуть городу его историческую ценность, его лоск и эффектность. Советский Союз, как известно, понёс колоссальные потери в Великой Отечественной войне. Было стерто с лица земли 1710 городов, 70 тысяч сел и деревень, 32 тысячи предприятий промышленности, 65 тысяч километров железных дорог, 98 тысяч колхозов и 2890 машинно-тракторных станций. А Москва, будучи столицей, требовала максимально быстрого восстановления и внушительной реконструкции. Коренному москвичу было интересно наблюдать за тем, как на разрушенных улицах появляются новые дома, а старые получают вторую жизнь. Именно таким человеком и являлся Даниил. Ему нравилось бесцельно блуждать по городу, рассматривая дома, людей, замечать, как хитро солнце отражается в вымытых оконных стёклах. В этом городе прошло его детство. А это значило очень и очень многое. После тяжёлых лет, отданных войне, даже простой мирный летний денёк принимался за счастье. Некоторые привычки совершенно не менялись: Даниил до сих пор любил гонять голубей. Но не один он развлекался таким образом. Москва была полна таких вот романтических героев, которые не забыли вкус жизни, несмотря на потери. Тем не менее, всё это не мешало молодёжи работать, не покладая рук. Нужно было поднимать страну и все силы шли только на это. Даниил работал технологом на молочном заводе. Сутки через двое. А вечерами посещал университет. Ему хотелось стать режиссёром. «Что ты будешь снимать? Войну?» — спросил у него с усмешкой как-то один знакомый. Страна только начинает приходить в себя после зловещей войны, а он в кино хочет! Ха! Кто ж серьёзно отнесётся к подобному виду ремесла? Козловский и сам прекрасно понимал, что в него полетят камни и обвинения непонимания. Но сдаваться он не собирался. Закончит университет и станет снимать кино. Настоящее, живое, самобытное. Даниил жил в коммуналке, как и многие в то время. Квартира находилась в одном из старых домов в Елисеевском переулке. До войны в ней проживали только две семьи: Даня с матерью и младшим братом и Курпатовы. Сейчас же на одной площади соседствовали три семьи, не считая Даниила. Люди это были разные и в чём-то непростые, но, как говорится, ничего не попишешь. Приходилось как-то сосуществовать рядом друг с другом. К примеру, Нэлли Моисеевна очень любила выругивать своего мужа во время завтрака. Зачастую она подбирала крайне некрасивые и грязные слова, не стесняясь того, что всё это слышат их соседи. Даниилу даже порою казалось, что женщина специально устраивает эти взбучки именно на общей кухне. Леонид Петрович был человеком тихим и беззлобным. Во время публичных унижений супругой он обычно утыкался в свою чашку с чаем, словно провинившийся ребёнок, и молча пил. Всем же свидетелям этих отвратительных сцен было более, чем неуютно. Иногда они переглядывались между собой, а после поспешно отводили взгляды. Нэлли Моисеевна была дамой колоритной, с хорошо поставленным жёстким голосом. И иногда Даниил воображал, как подбирает актрису на роль этой женщины в своём фильме. Фантазия подбрасывала самые причудливые идеи, где зачастую эти самые актрисы были карикатурами, сошедшими с какой-то юмористической открытки. В свободные от работы дни Даниил даже делал наброски, какой должны быть артисты на роль Нэлли и Леонида Корнштейн. Он завёл себе специальную кожаную папку, куда складывал свои работы. Хотелось верить, что однажды ему всё это крупно пригодится. В то утро Даня проснулся ещё до того, как пошли первые трамваи. Сделав простенькую зарядку, он надел белую рубашку и чёрные брюки, умылся и прошёл на кухню. В это время все соседи ещё спали, а это означало, что можно было спокойно закинуть в себя бутерброд с сыром и насладиться свежесваренным кофе. Именно этим он и занимался, посматривая через окно на залитый солнцем пустынный двор, когда вдруг в коридоре послышались шаги. Щёлкнул замок, отлетела дверная цепочка и раздался глухой кашель. — Простите, но вы к кому? — сонный голос Люды Лебедевой звучал почти неслышно. Даниил отставил чашку и двинулся в коридор, чтобы своими глазами увидеть, кого же принесло в столь ранний час. — Светлана Емельянова живёт здесь, — не спросил, а утвердил мужчина с тёмными волосами, стоящий в дверях. Он глянул на появившегося Даниила неприязненно, где-то даже агрессивно, а после снова сконцентрировался на Люде в зелёном халате с заспанным лицом. — Уже нет… — Что вам нужно от моей матери? — скрестив на груди руки, спросил Даниил. Незнакомец замер на какую-то долю секунды, внимательно всматриваясь в носки своих пыльных ботинок. А после поправил дорожную сумку на плече и спросил, точно выстрелил в упор: — От твоей матери, говоришь? Теперь я буду жить здесь. Надеюсь, для меня найдётся комната. А пока пошли, покажешь мне вашу. Не дожидаясь ответа, незнакомец двинулся по коридору неровно, грубо и как-то нервно. Каким-то волшебным образом он остановился именно у той комнаты, где жил Даня. Толкнул дверь и решительно прошёл внутрь. Люде и Даниилу оставалось лишь удивлённо переглянуться. Светлана Емельянова умерла в Ленинграде от голода в 1943 году. Она уехала туда в начале войны к своей пожилой матери. А покинуть город ей уже было не суждено. Даниил ощущал некую тревогу из-за того, что незнакомец обмолвился об его матери. Что их могло связывать? Он прикрыл за собой дверь и навалился на неё спиной. Рассматривал мужчину, что задумчиво изучал книжный шкаф, проводя по стеклянной дверце ладонью, а после сбросил сумку на пол. Обернулся к Даниилу с бесконечно стальной усмешкой: — Что смотришь, словно призрака увидел? Мать где? — Умерла она. В 43 ещё, — отведя карий взгляд в сторону, Козловский всмотрелся в чёрно-белую фотокарточку, висящую в деревянной раме на стене. На ней были запечатлены они с матерью. Ему тогда было, кажется, восемь лет. Светлана купила сыну новую голубую рубашку ради такого важного события, как фотографирование. Выглядела она очень счастливой, чего нельзя было сказать о мальчишке, что взирал чуть исподлобья. Гость проследил за взглядом Козловского, после чего сделал шаг навстречу и протянул руку: — Меня Женей зовут. Твоя мать мне рассказывала о тебе. Даниил, я так понимаю. Немного удивлённый взгляд карих глаз схлестнулся с синим грустным взором. Козловский пожал чужую тяжёлую тёплую ладонь. — Он самый. Откуда ты знал мою мать? И тогда Евгений рассказал свою историю. Он являлся сыном подруги Светланы, что жила в Ленинграде. Даниил помнил, что мать часто ездила туда, дабы навестить и родителей, и друзей. Когда-то женщина даже его с собой взяла, совсем ещё сопляка. Даню поразил этот город своим старинным величием, своей богатой историей, что ощущалась буквально на каждом шагу. Тогда Козловский ещё ничего не понимал в архитектуре, но его безмерно покорил Зимний дворец. После встречи с ним мальчишке даже какое-то время снилась эта прекрасная громадина. Евгений рассказал, что во время Блокады его мать Антонина умерла неделей раньше Светы. Глядя на мучения подруги, Светлана пообещала «присмотреть за Женей», а после оставила нечто вроде завещания, где расписала, что после её смерти Евгений может жить вместо неё в их с Даней московских комнатах. — Я не знал, умерла твоя мать или нет. Я же воевал. А когда вернулся, девятилетняя девчонка Соня дала мне эту записку. Никогда не думал, что воспользуюсь предложением тёти Светы. Но так сложилось, что меня направили сюда работать. Даниил сглотнул, когда в его руках оказалась замусоленная тетрадная бумажка «в клеточку». Знакомый материнский почерк. Чёрный грифельный карандаш. — Мне не удалось узнать, что стало с тётей Светой. Выжила она или нет. Надеялся, что да. Недавно я был переведён в московский театр. И мне нужно где-то остановиться. Даниил ещё раз прошёлся взглядом по записке и поднял почти отсутствующий взгляд на Женю. Тот вкрадчиво поинтересовался: — Так я могу остаться или мне проваливать? — Конечно, оставайся, — помедлив, Козловский протянул несчастный листочек своему новому знакомому, — только теперь у меня одна комната. Эта. — Что ж, придётся тебе потесниться. Так и состоялась их встреча.