Про одиночество и не только

                    Теплая рука, придерживающая его за ляжку, скользнула прочь. Невидимый Дженсену врач аккуратно вынул расширитель из его отверстия и, буркнув: "Полежите так немного", исчез в соседнем помещении лаборатории. Вот и всё. Никаких фанфар и торжественных речей. Никаких слов любви и никакого удовольствия, что, по мнению Дженсена, вообще-то, должно было сопровождать желанное зачатие. Он бы хотел, чтобы оно произошло, например, с Джеффом, его последним любовником, который всегда ебал его грубо и по-животному, но не забывал при этом шептать на ухо глупости, любовную чепуху - рефлекс, выработанный годами. Смешной, неправильный, стереотипный, совсем к Дженсену не применимый: он не любил слюнявой романтики, и лишь в те ночи, когда точно знал - зачатие становится возможным, принимал шаблонность своего альфы, думая - так правильно, крошечная искра жизни должна зарождаться в его теле под сладкие, пусть и не совсем правдивые признания. Да только даже под опытным Джеффом этого зарождения не происходило. Как и под Алексом, Итоном, Дэном. И еще несколькими его бывшими альфами. Дженсен знал - он с изъяном. И слово "бесплодие" резало слух его даже мысленно. Нельзя быть идеальным внешне и таким бракованным изнутри. Это было почему-то стыдно и неприемлемо для него, идеалиста и умницы. Дженсен поежился. Халат - одноразовый и очень смешной из-за своего огромного размера - такого, чтоб подходил всем, был надет на голое тело. Помощница врача ушла, прикрыв разведенные широко ноги омеги простынкой из щекотно-ворсистого материала, чтобы пациент не светил своим хозяйством и влажной, розовой, припухшей дыркой, раздраженной расширителем. Вперив взгляд в потолок, Дженсен размышлял, потому что ничего ему больше не оставалось, как думать и анализировать свою не очень-то, как оказалось, счастливую омежью жизнь. А Дженсен был красивым омегой. Таким, как он - солнечным, ярким - всегда везло. Всегда находился подходящий альфа, и давалось легко - учеба, работа, дом, замужество. И... дети. Дженсен, вывернув голову, глянул с надеждой на маленький экранчик монитора УЗИ. - Вот, видите этот эллипс на темном фоне? - спрашивал его врач не далее как десять минут назад, - в капле физиологического раствора находится ваш эмбриончик - вот. Сияющая маленькая точка. Он находится уже внутри вас. А теперь нужно полежать, дать ему освоиться. Позже за вами придет сестра. Всего хорошего и... удачи. Прошло уже минут двадцать пять, и вскоре действительно пришла милая женщина, увела его, придерживая за локоток, в палату, уложила на кровать и приказала лежать еще минут тридцать. Будто назло, думал Дженсен: лежка никогда не была обязательной в расписании его дня и его трудового, весьма плотного графика. Поэтому приходилось лежать и думать. О том, что ему уже тридцать семь, и он одинок. Красив особенной красотой, которой приманивать однодневных альф он уже устал. И устал, что почему-то никто не задерживался с ним рядом. Никто не хотел жениться. И никто не хотел детей. То есть, никто не хотел детей так сложно, как, Дженсен знал это уже лет пять, будет происходить у него. Просить очередного парня-любовника о чем-то не очень возбуждающем, стерильно-медицинском, не хотелось. Они все жадно брали его в спальне, и секс так поглощал их, что нарушать атмосферу чувственности становилось неприемлемым и неловким; эту розовую завесу между альфой и омегой, которая сладко колыхалась, обволакивая их отношения, и в которой не было места для посторонних мыслей о замужестве, детях... Дженсен, наверно, сам был виноват. Уметь доверять людям та еще наука, а как скажешь своему партнеру о чем-то сокровенном, если доверия этого нет? Такое бывает. С особенными, божественно красивыми людьми. Их идеальный облик создает плотный непроницаемый пузырь вокруг них, и волны людские разбиваются об него, не проникая к сердцу, не имея возможности прикоснуться к невидимой истине, которая спрятана глубоко под персиковой кожей, окропленной золотыми веснушками. И за ирисом радужки, поразительно изумрудного цвета; ресницами черно-угольными, и отчего-то волнующей асимметрией овала чуть непропорционального лица... Когда пришло время очередной течки, Дженсен валялся дома. Было достаточно дискомфортно, что в тридцать семь при отсутствии постоянного партнёра ничего, норма, и все же, боль намекала на уходящее время, на прямо-таки стремительное ускользание его сквозь пальцы. И рядом снова никого не было, хотя сосед его с первого этажа, солидный седой альфа, масляно отслеживающий каждую его течку, пожирал взглядом недвусмысленно и просяще. Он странно не замечал омегу в спокойные его дни, отчего Дженсен делал вывод, что красота его постепенно уходит и скоро альф приманивать будет нечем: он не был милым, застенчивым, улыбчивым... Он не был таким никогда. Жизнь заставила в шестнадцать уйти из дома на заработки. Заставила стать хорошим специалистом, конкурирующим даже с альфами-профи. Но не она превратила нежность и трепетность в жесткость и бескомпромиссность на работе и в постели. Просто Дженсен никогда не был особо нежным и трепетным. И пусть пахло от него омегой - сладким, душным ароматом горькой полыни вперемешку с тончайшим ароматом васильков - все одно: застенчивый и улыбчивый Дженс был спрятан глубоко внутри себя так, что и не подступишься. А с букой кто будет крутить романы, которые заканчиваются свадьбой? Правильно, мало кто. Поэтому, вот плачевный итог, грустно подвел черту Дженсен, отлежав положенные полчаса на казенной кровати - ему тридцать семь, он одинок, он до смерти устал искать себе пару и пришел в этот центр по планированию беременности, а попросту в клинику репродуктивной медицины за ребёнком от донора. Месяц назад он сидел здесь, прячась за буклетиком и краснел: одному было стыдно. Но присмотревшись, понял - никто не обращает на него внимания. Парочки энергично общались с врачами, бегали из кабинета в кабинет, сдавали анализы и Дженсен только успевал испуганно коситься на двери маленьких конурок, с табличками на них - "Помещение для сбора спермы". Потом он долго беседовал с врачом, получал на руки кучу направлений на анализы и неделю выбирал донора спермы. Это было самым гадким. Он мог бы попросить своего бывшего, например, стать папашей без обязательств. Мог бы попросить бывшего, который был перед этим бывшим. И еще, еще, еще... Всех, кто захотел бы вернуть те жаркие совместные ночи. И которые ничем не окончились, потому что не сложилось. Именно поэтому, посчитав, что раз не сложилось, значит чужие они ему, и просить становилось стыдно-стыдно. Смертельно. Он выбрал донора, по описанию похожего на себя, чтоб слишком уж ребенок от него не отличался. Месяц сдавал анализы, собирал вердикты врачей, глотал таблетки и втихаря на работе в сортире колол себе строго по часам какой-то гормон. Потом из него под общим наркозом достали созревшие яйцеклетки, аж пять штук, и через неделю сообщили - все они успешно оплодотворились в пробирке, хорошую сперму вы выбрали, молодец, и теперь надо дождаться вашей следующей течки, чтобы подсадить эмбриончик. И вспоминая месяц нервотрепки, находясь на финишной прямой, Дженсен никакого торжества науки над своим бракованным организмом не чувствовал - пустоту одну под сердцем и всё. Он просто лежал на кровати клиники, с маленькой сияющей точкой внутри, оплодотворенной спермой неизвестного альфы-героя, который так же, как эти бегающие по коридорам и конуркам молодчики, когда-то давно дрочил в комнатке для сбора спермы, прицельно кончая в стаканчик и даже не думая о каком-то несчастливом одиноком омеге, которому достанется его добро... Придя домой, Дженсен ощутил, как его прямо раздувает изнутри этот маленький прозрачный эллипс с каплей эмбриона внутри, и что, кажется, всё у него получилось. Через две недели он должен был в этой же клинике подтвердить свою наступившую беременность, в которой через два часа после пересадки уже не сомневался. Тогда, налопавшись торта, который купил в местном маркете, чтобы отметить знаменательный день, Дженсен лег на кровать в своей пустой квартире, свернулся сам в позу своего еще не рожденного ребенка и тихо беззвучно заплакал.