Она больше не пела

      Она стоит перед домом долго, невыносимо долго. Сигарета за сигаретой, не решаясь набрать заветные «143» на стареньком облезлом домофоне. Глазами то и дело в окно в надежде увидеть темный прямоугольник, потому что тогда можно будет с чистой совестью повернуться и уйти, пообещав себе попробовать завтра. Но свет все еще горит, и девушка закуривает очередную сигарету. Дым в легких привычный такой, сигарета уже, кажется, седьмая за пятнадцать минут. Уже хреново становится, но все же лучше, чем решиться и позвонить.       Взглядом снова туда. Пятое окно слева, восьмой этаж. На кухне свет горит уютный оранжевый, а не стерильный белый, как там, откуда она только что выписалась. Неясные силуэты в окне мелькают, хочется повернуться пока не поздно, убежать от этих демонов из прошлого, вернуться на ставшую родной Баррикадную и больше никогда сюда не возвращаться. Но вместо этого сигарету в снег и уверенным шагом в сторону двери. 143. Гудки лучше бы никогда не прекращались. Лучше бы тишина. Но нежное «Кто там?» таким родным голосом из динамиков и «Это я.» в ответ — тихо, искажено, наверное, приемниками, но дверь открывается мгновенно.       Черт.       Все восемь этажей пешком по загаженной темной лестнице, ногами наступая на пустые пачки из-под чипсов и битое стекло, просто потому что так медленнее, потому что отсрочить момент хочется ужасно, потому что так есть путь к отступлению. Стены все в каких-то надписях, часть их которых, кажется, написала она. «Ари+Марк» в отвратительно красном сердечке тоже здесь, и пальцами нежно по буквам проводит, контуры очерчивая, и тут же кулаком по стене, шипя от боли. Сколько воды утекло.       Знакомая дверь приглашающе открыта, и ничего не остается кроме как, проглотив ком в горле, пройти. Взгляд тут же падает на бежевые стены прихожей, на антикварный столик с огромным количеством бус и ракушек внутри, и всем существом в воспоминания падает словно в чертову кроличью нору. Зажмуривается от такого обилия мыслей, будто контуженная, и сил хватает только на то, чтобы открыть глаза, через силу наконец посмотрев на женщину, и выдавить сиплое «Привет».       Женщина смотрит удивленно, растерянно. Рот приоткрыт, а руки подрагивают немного. Видно, что растеряна, что не знает, как реагировать. Встретить? Обнять? Спросить о чем-то?       — Пойдем на кухню, — голос у нее срывается немного. Встает, и заметно становится, как постарела. Волосы еще темные, кожа ровная, но глаза пустые и блеклые, словно ничего в ней уже не осталось. — Чай будешь?       Ари кивает. Кухня такая, какой она ее помнит. Милые цветочные обои, итальянские шкафы из белого дерева, люстра с желтым, еще советским, абажуром, занавески нежно-розовые с маленькой дырочкой внизу справа, той самой, которую она прожгла когда-то случайно незадолго до ухода, куря на кухне. Женщина ставит на стол голубые фарфоровые чашки, из которых Ари до этого так много раз пила чай, и сердце как-то болезненно сжимается. Ничего не изменилось, и одновременно изменилось так много.       — А папа где? — чашка в руках женщины звенит о блюдце, едва не выпадая из рук.       — Не знаю. Он ушел, — тихо, на грани слышимости, — почти сразу после тебя. — Фраза была бы обвиняющей, если бы не тон.       — Вот как. Ушел… — К кому? Куда? А это важно?       Женщина садится напротив, ставя чашку перед собой, а другую придвигая Ари. Раньше посмотрела бы на дочь выжидающе, спросила бы что-нибудь, но сейчас лишь глаза вниз, словно у маленькой смущенной девочки в комнате, полной взрослых незнакомых людей, и пальцы нервно скатерть теребят. Хочется сказать что-то, но ничего, сейчас, наверное, не было бы уместно, и Ари просто накрывает ее руку своей, смотря в удивленные глаза.       Мама сжимает руку в ответ так крепко, как только может, и такое безнадежное, страшное и грустное:       — Зачем ты здесь? — надеется, кажется, услышать, что вернулась, что навсегда, что чемоданы принесет сейчас, что будет, как раньше, и одновременно не хочется слышать ничего.       — Я из больницы выписалась только что. Зашла вот поздороваться. — Ари не отворачивается, желая увидеть тоску и боль в родных некогда глазах. Она всегда была мазохисткой.       — Уйдешь потом к нему обратно? — отчаянно скорее, чем с ненавистью.       Хочется ответить "нет" где-то в глубине души, обнять мать и пообещать ей, что все будет хорошо, но вместо этого только холодное короткое:       — Уйду.