artificial skies

"Не тряси, бесит" - Чонгук не произносит эти слова уже давно, лишний раз не колышет тонкую ниточку, на которой держится шаткая психика его соседа. В прошлый раз их небольшая перепалка закончилась многочасовым сидением полураздетого, если распахнутая рубашка и трусы с утятами считаются одеждой, Чимина на ледяном полу перед голой криво выкрашенной белой стеной с маленьким окном. Чонгук ненавидит себя за это почему-то, хотя они даже не друзья по прошествии двух лет совместного проживания на территории одной картонно-бетонной коробки. Потихоньку он привык к нервной привычке соседа - трясти баночкой с антидепрессантом у себя над ухом - и больше не возникал по этому поводу, слушая мелодичное постукивание пилюль друг об друга. Уже зависимость. Уже тоже едет башня. Чимин хрупкий. Так любит думать Чонгук, потому что соседа часто забирают в комнату с мягкими стенами. Чтобы не разбился, не соскользнул со скрипом, стоя на одном своём фарфоровом носочке, со стеклянной полки под названием "жизнь". Месяцами Чонгуку снятся кошмары, когда его нет рядом, пускай и в совсем другом конце квартиры. Хочется чувствовать этот глухой природный запах совсем юного тела, не испорченного искусственными ароматами, но никогда не пахнущего обыкновенной жизнедеятельностью, присущей здоровым организмам. Сотканый из антиматерии, пульсаров, чёрных дыр и безмятежности, Чимин явно имеет не совсем земное происхождение. Это никакая не привязанность, просто когда из будней с треском вырывают что-то незначительно-обыденное, к чему привык, начинается ломка по этим полным отчаяния вздохам и грохочущим в банке таблеткам. Но после возвращения излучающей скромную радость мордашке заключённого в собственном разуме Чимина можно только позавидовать. Правда это ненадолго. - Как спалось? Заваривающий кофе даже глазом не повёл в сторону подошедшего младшего. Предательски дрожащая в руке турка выдавала с потрохами. Ещё одна бессонная ночь. Счёт времени, скомканный вместе с кусками здорового сознания, был выброшен в мусорный бак несколько лет тому назад. Воздух из открытого окна ледяным прикосновением дотрагивался до голых участков мертвенно-белой кожи. Чонгук ловит себя на том, что открыто пялится на покрывающееся мурашками (Чимин всё ещё что-то чувствует?) молочное плечо, благо сосед стоит спиной. - Сокджин-хён говорил тебе больше отдыхать, - врач появлялся в квартире чаще, чем доставщик пиццы, потому Чонгук добродушно решил включить его в список своих друзей. - Я отдыхаю. Всё нормально, - Чимин говорит это скорее убеждая себя, чем отвечая парню. Он проходит мимо Чонгука с кружкой горячего напитка, так и не одарив последнего своим томным взглядом, от горечи которого подыхает всё в радиусе пяти километров. Он ненавидит отдых. Это отнимает слишком много времени. Увидеть Чимина в кровати подобно цветению папоротника - редкое зрелище. Если бы он мог спать, то непременно делал бы это в своих мешках под глазами. Хён всегда исправно платил за квартиру. Чонгук до сих пор удивляется, как это возможно в его состоянии, Чимин продаёт картины, в написание которых вкладывает всю свою израненную, испорченную временем душу. Он не хватает звёзды с неба, он не популярен, но это единственное, что его кормит. И произведения по истине потрясающие. Чонгук достаточно взрослый, чтобы понять, что глубокие продольные порезы на предплечьях хёна не были сделаны кем-то чужим, но недостаточно опытный, чтобы понять, почему он вообще причиняет такое самому себе. Единственный вопрос, который никогда не задавался в стенах этой квартиры - "как дела?" Нужно быть совсем идиотом, чтобы спросить такое у Чимина, пока живёшь с ним, просыпаясь в пять утра от того, как он прикладывается лбом о шершавую белую стену, а потом на цыпочках проскальзывает мимо твоей комнаты в ванную за ведром и тряпкой, возвращаясь и оттирая бордовые следы преступления. Его прекрасное лицо испещрено страданиями, ментальными и физическими. Чонгук знает об этом. Хочет поговорить, но не понимает как, слишком тяжело для детского ума. Восемнадцатилетний мальчик может только наблюдать со стороны за дёрганой грацией хёна, пока тот попивает кофе без сахара, съёжившись на старом скрипучем диване, время от времени подтягивая ледяные голени ближе к себе и сильнее обматываясь колючим одеялом. Смотрит, перебирая пальцами растянутую домашнюю футболку с глупым принтом и въевшимся масляным пятном. Нет, это никакая не привязанность. - Чимин-щи, поговори со мной. Скребущая по мозгам тишина вместо ответа начинает напрягать. Надоело постоянно слушать одинокий стук в груди, разговаривать будто с пустым местом. Неужели приятно держать всё в себе, не открываясь никому? У Чонгука выпускной класс, а он застыл в проходе, пропуская школу, одним ранним апрельским утром, желая услышать всё и прямо сейчас. Сосед всегда отстраняется, подойди младший чуть ближе дозволенного. И в этот раз Чонгук приблизился, опершись руками о спинку дивана. Венка на виске пульсировала, воздух с болью вырывался из лёгких. Как бы сейчас не разорвать ту самую нитку. Чимин резко поднимается, в сердцах грохает кружкой по тумбе, удаляется стремительным шагом, закрываясь в своей комнате. "Не лезь ко мне в душу"- нервно шепчет его поведение. Страшно. Страшно уходить каждый день в школу, затем на работу, рискуя после всего придти домой и не обнаружить родных звуков шаркающих по полу тапок, стойкого запаха кофе, въевшегося во все вещи на кухне, постоянно закрытую ванную, в которой заворожённый хён смотрит на включенную воду. В его голове целый мир. А вместо крови - раскалённая смола. Взгляд всегда открытый, прозрачный, по-детски наивный, таким людям в этом мире не место, поэтому Чимин всегда старается спрятаться в своих собственных переживаниях, не хочет быть разорванным на атласные лоскуты снова. Дни в школе уже давно не оставляют в голове никакого упоминания о себе, только жёлтый налёт впустую потраченного времени внутри черепной коробки. На улице всё никак не распогодится, третий день идёт ливень. Чонгук смотрит в окно, предпочитая игнорировать урок геометрии и писклявую учительницу. Не то, чтобы она была совсем противной, но надо признать, что с контролированием полу-детей полу-взрослых у неё большие проблемы. Тот факт, что этот год последний, только усугубляет ситуацию. Мирное посапывание сидящего за соседней партой одноклассника успокаивает, даже немного притупляет мысли об "убейте-меня-кто-нибудь"-лице, ждущем дома. Пронзительный писк в ушах совсем сводит их на нет. Чонгук притихает и скрючивается на стуле, запуская пальцы в угольно-чёрные волосы, оставляя кровавые следы на коже головы полумесяцами ногтей. Красная струйка брызнула из ноздри. В последнее время такое случается всё чаще, парень списывает это на что-то нервное. Нужно лишь перетерпеть. Наверное. - Какой-то странный он стал. Заболел что ли? - Что ты сказала? - Чонгук, вытирая нос рукавом пиджака, повернулся назад к источнику звука - миловидной однокласснице, которая не особо любительница поговорить. - Я? - растерянная девчонка вжала голову в плечи и безразлично отвернулась, наблюдая за гонкой капель на стекле. Вся отчётливо услышанная фраза эхом отозвалась в голове. Да, точно показалось. Не могла же она в одну секунду рукой смахнуть всю свою интровертность и в полный голос произнести такие вызывающие слова. Чонгук откинулся на спинку стула в ожидании долгожданного конца урока. Визгливый звонок прерывает его отдых, он подрывается с места, впопыхах смахивая книжки в минималистичный чёрный рюкзак. Солнечный свет мог бы позавидовать его скорости, если бы мог думать. Чтобы пробиться к выходу, буквально по головам шёл. Опоздать на подработку смерти подобно, так что лучше поторопиться. Помотанные временем найки зашлёпали по мокрому асфальту в направлении метро. Дождь расслаблял и придавал сил. Люди проносились мимо испуганным потоком, будто потомки Бастинды. Боятся воды. Втиснувшись в битком набитый вагон, Чонгук скромно прижался к поручню, скролля ленту обновлений и проверяя ка-ток (хотя кто мог написать ему?). К концу поездки ноги были оттоптаны по самое не хочу, да ещё и какой-то мужик плечом толкнул. Голова парня рефлекторно повернулась в сторону предполагаемой угрозы, и недоумевающий взгляд встретился с разъярённым. - Понарожали уродов каких-то, совсем старших не уважают. Убил бы за такое отношение. Но губы мужчины не двигаются. Он лишь некоторое время с праведной ненавистью смотрит на оторопевшего от слов Чонгука, а затем выбегает на своей остановке. Предложения прозвучали прямо у него в голове, как и в прошлый раз с одноклассницей, просто в тот раз он не заметил. Хватает мобильник, открывает ка-ток и дрожащими пальцами выбирает из кучи сомнительных контактов один под именем своего коллеги по работе и, по совместительству, единственного друга. "хён, я походу... умею читать мысли". Палец так и не решился тронуть кнопку "отправить".