Письма на твоей коже

В тот момент, когда Джон услышал, что при полном отсутствии защиты Мориарти оказался на свободе, он едва ли полностью осознавал нависшие над ними проблемы. Осознание пришло позже, тогда, когда он увидел Шерлока, лежащего на тротуаре с размозженной головой. Хотя, это был уже не Шерлок, а всего лишь его тело. Оболочка, пустая и безжизненная, словно тряпичная кукла, в которой больше нет нужды после окончания представления. Но до этого момента все шло неплохо. Относительно. Потому что каждый раз, когда Джон намеревался попытаться перевести их отношения на новый уровень, что-то всегда мешало. Иногда это была просто не вовремя заглянувшая миссис Хадсон, однажды – смерть той Женщины в тот самый момент, когда Джон думал, что Шерлок готов двинуться дальше (как бы он ни хотел этого, но он был уверен, что Шерлок не поверил в историю о «защите свидетелей»). Но самая нелепая ситуация, в которую Джон попал, произошла в Дартмуре. Только приехав в Баскервиль, Джон думал, что если они удачно раскроют это дело, то все может сыграть ему на руку. Азарт после разгадывания загадки; хорошее настроение Шерлока, пробравшегося в секретные лаборатории; смена обстановки с прохладного Лондона на чуть более уютный городок. Возможно, именно в этот момент он бы и попытался. Но все пошло не так, как он ожидал. Причем еще задолго до закрытия дела. – С чего бы тебе меня слушать? Я ведь всего лишь друг. – У меня нет друзей. Джон много раз прокручивал в своей голове тот разговор. Тогда он и правда выставил себя полным идиотом. «Боже, я считал, что попытаюсь поговорить с ним о чувствах, а он даже другом меня не считает. Молодец, Джон. Все прошло чертовски удачно», – со злостью подумал он и хлопнул дверью отеля, уходя. Впрочем, подобные мысли быстро покинули его, возможно, из-за нелепой попытки Шерлока извиниться, но в большей степени из-за тех нескольких минут, проведенных в закрытой лаборатории наедине с чудовищем, собирающимся убить его. По крайней мере, Джон в тот момент так считал, и мало кто мог обвинить его в этом. Впоследствии он просто затолкал эти мысли (о признании, а не о гигантской собаке-убийце) подальше, надеясь, что момент, когда он вновь сможет собраться с духом, чтобы рассказать Шерлоку о своих чувствах, не будет испорчен, как все предыдущие. Но неуверенность, которую тот поселил в его сердце своей фразой про отсутствие друзей, несколько отсрочила его признание. Ненадолго. Но и этого времени оказалось достаточно, чтобы слова, которые он должен был сказать Шерлоку в лицо, он был вынужден говорить у его могильного камня. Тут Джон врал себе. Он и тогда не смог признаться. В последний момент, когда он готов был вытолкнуть из себя эти слова, он понял, что не сможет. Он сказал: «И я многим тебе обязан» вместо «Я люблю тебя». Он просто не смог. Похороны были кошмарными. Все отдавало противной фальшью, даже родители Шерлока не пришли, будто бы им было плевать. Со всех заголовков газет, из всех новостей кричали про гения-подделку, а Джону сочувствовали, но не как человеку, утратившему все, что давало ему смысл, а как человеку, жестоко обманутому. Но он знал, они ошибались. Он был единственным, кто знал правду о Шерлоке Холмсе. И он боялся, очень боялся, что все его слова, произнесенные в тот день, станут такими же фальшивыми и лживыми, как и все вокруг. И поэтому самые важные из них он не произнес. Не прошло и нескольких дней после самоубийства Шерлока, как к Джону вернулись кошмары. Ужасающе красочные, но в них больше не было места Афганистану. Осталось лишь падение и лицо Шерлока, залитое кровью. Вскоре появился тремор, хромота и головная боль. Он поседел. Ему было плевать, кошмары были хуже всего. Возможно, они вернулись бы раньше, если бы он вообще был способен заснуть. Но он вовсе не хотел спать. Он хотел проснуться.