Лес повешенных лисиц

— Вернон, — произнесла тетя Петунья дрожащим голосом. — Вернон, посмотри на адрес, как они могли узнать, где она спит? Ты не думаешь, что они следят за домом? — Следят… даже шпионят…, а может быть, даже ходят за нами по пятам, — пробормотал дядя Вернон, который, кажется, был на грани помешательства. — Что нам делать, Вернон? Может быть, следует им ответить? Написать, что мы не хотим… Лиана Поттер видела, как домашние тапки дяди Вернона ходят по спальне взад и вперед, припав к замочной скважине и стараясь даже не дышать, чтобы не издать ни звука, хотя все её существо еле сдерживалось, чтобы не фыркнуть от недалекости родственников. Разумеется, за домом следили, не так пристально как хотелось бы, но все же информаторы имелись. Но какие ценные сведенья могла предложить старая миссис Фигг, которая едва ли поспевала следить за всеми своими кошками? Не то чтобы Лиана жаловалась, сейчас ей это было только на руку, однако на периферии ее сознания напрочь засела крамольная мысль… А как бы повернулась ее жизнь, не ляг тогда соседка-сквиб в больницу с переломом ноги? Изменило бы ли это хоть что-нибудь? Девочка плотно сжала зубы, прокусив при этом язык. Вкус собственной крови вернул ее к реальности. В такие моменты она ненавидела себя больше всего. Только слабые и глупые люди живут прошлым, лелеют, взращивают душевную боль вместо того, чтобы вырвать ее с корнем, растоптать и избавить себя от этой слабости навсегда. Слабости, как ржавчина на шестеренках, ломают до этого слаженный механизм, мешают думать и анализировать информацию. Вот и сейчас, поддавшись эмоциям, Лиана упустила большую часть разговора. Девочка снова прильнула к замочной скважине наблюдая, как дядя Вернон остановился в центре комнаты, обессиленно опустив руки по швам. Рядом с ним на полу валялся смятый конверт из плотного желтого пергамента. Эти письма приходили все чаще и чаще и были спрятаны в самых разнообразных местах дома, что Лиана порой даже удивлялась изобретательности волшебников. Их было настолько много, что не замечать их было просто невозможно, однако девочка с завидным упорством игнорировала конверты, тактично позволяя Дурслям уничтожать послания. Видимо, забирая письма из-под носа девочки, родственники действовали подстрекаемые страхом, что Лиана может все узнать, потому что сейчас мужчина стоял в нескольких шагах от послания, будто боялся, что приблизься он хоть на дюйм, письмо взорвется, снеся взрывной волной половину Литтл Уингинга. Лиана целиком и полностью разделяла его опасения. Маленькая, без пяти минут одиннадцатилетняя девочка знала, что этот жалкий кусок бумаги способен разрушить если не город, то чью-то жизнь уж точно. — Нет, — наконец ответил дядя Вернон, а Лиана судорожно выдохнула. — Нет, мы просто проигнорируем это письмо. Если они не получат ответ… Да, это лучший выход из положения… Мы просто ничего не будем предпринимать… — Но… — Мне не нужны в доме такие типы, как они, ты поняла, Петунья?! Когда мы взяли ее, разве мы не поклялись, что искореним всю эту опасную чепуху?! В соседней комнате завозился Дадли, и Лиана отпрянула от двери в страхе быть пойманной на подглядывании, совершенно позабыв о скрипящей половице. Мерзкий звук разрезал ночную тишину, как нож масло, он буквально оглушил и без того взвинченую девочку, и она уже в который раз за сегодня прокляла свои обострившиеся чувства. Однако, стоит отдать им должное, именно сейчас они были как нельзя кстати, потому что в хитросплетении разнообразных звуков, они помогли вырвать нужный и различить движение за дверью. Лиана не стала тратить драгоценные секунды на размышления о том, куда лучше бежать, чтобы не столкнуться лицом к лицу с тетей Петуньей (а в том, что это была она, не было никаких сомнений — за все те годы, что девочка прожила в этом доме, она научилась безошибочно распознавать шаги). Разумно решив, что до своей комнаты она добежать не успеет, девочка метнулась к лестнице, ведущей на кухню, которая располагалась на первом этаже. Бесшумно перепрыгивая через несколько ступенек одновременно, девочка добралась до кухни и, не включая свет, прошмыгнула к холодильнику. Надо было придать себе как можно более естественный вид, поэтому она без лишних раздумий открыла его, делая вид, что совершает полуночный налет на холодильник, и постаралась выровнять сбившееся дыхание. — Лиана Лилиан Дурсль! Что, по-твоему, ты здесь делаешь?! — рассерженный голос Петуньи долетел до девочки спустя несколько секунд после того, как зажегся свет, и она морщится от отвращения, когда мерзкая, непренадлежащая ей фамилия режет слух. Поборов в себе волну ненависти и глубоко вздохнув, девочка оборачивается, нацепив перед этим самую невинную из своих улыбок. — А что такого криминального я совершила, позвольте спросить? — задорно спрашивает Лиана, продолжая улыбаться и видя как напускная строгость Петуньи тает от милого выражения на детском личике. — Вот уже через пол часа у меня будет День рождения, так что имею полное право. Все легитимно. От последней фразы лицо Петуньи окончательно смягчается, а губы расплываются в умиленной улыбке. Девочка надеялась, что ее тетя не полезет к ней обниматься, как обычно случалось, когда Дадли повторял выхваченное из контекста телевизионных новостей новое умное слово. Тетя Петунья тогда вообще теряла голову и, чуть не плача от нахлынувших на нее нежных чувств, сжимала свое чадо в объятьях. Тоже самое относилось и к Лиане, так что девочка старалась не показывать насколько богат ее словарный запас во избежание переломанных костей и залитого слезами плеча, но иногда прецеденты все же случались и приходилось терпеть эту наигранную нежность. Как унизительно. — Какая ты у меня умненькая, — умиленно выдыхает Петунья, попутно доставая из шкафчика овсяное печенье. — Раз уж мы обе не спим, то почему бы нам не устроить ночной перекус, как ты на это смотришь? Только, умоляю тебя, надень тапочки! — Конечно, ничего не имею против! — чуть помедлив, говорит девочка, стараясь предать своему голосу как можно больше восторженности. В любой другой ситуации она бы предпочла поесть разбитого стекла и запить его серной кислотой, нежели находиться в одном помещении с этой женщиной, но сейчас она настолько вымотана ежеминутным страхом и ожиданием неизбежного, что соглашается. Отчасти потому, что в своем теперешнем состоянии она хочет ощутить дозу заботы и мнимой защиты, даже не смотря на то, что она прекрасно понимает, насколько опасно жить в иллюзии. Отчасти потому, что ее таблетки нельзя принимать на голодный желудок. Петунья ласково треплет её по волосам и отходит к плите, чтобы подогреть молоко, а Лиана чувствует, что готова буквально взорваться от этого мимолетного прикосновения. Поэтому, как только Петунья отворачивается от нее, она взлохмачивает себе волосы, стараясь стряхнуть с себя ощущение присутствия чужих рук на своей голове, и сверлит женщину яростным взглядом, будто бы стараясь прожечь в ней дыру. Эта женщина для нее даже меньше, чем никто. Она не имела права не то что прикасаться к ней, она глаза на нее не имела поднять права после того, что сделала. Вот только, в отличии от Лианы, она этого не помнила и не должна была вспомнить. Раньше положенного срока, по крайней мере. Девочке даже думать не хотелось о том, что творилось сейчас у Петуньи в голове, какие химические процессы там происходили, да и, честно признаться, не сильно это ее и волновало. Разве что… Лиана немного расстроится, если её мозги расплавятся раньше, чем она сможет до неё добраться. — Ох, ну я же просила! — Петунья разворачивается с двумя стаканами молока в руках, и только ее ноша мешает ей всплеснуть руками, так что она просто бросает на Лиану укоряющий взгляд, когда проходит мимо, чтобы поставить стаканы на стол. А девочка силится вспомнить, что тётя уже успела попросить, пока взгляд не упирается в свои босые ноги. О, нет. Только не это. Спустя мгновение Лиана чувствует чужие руки у себя под подмышками и вскрикивает от неожиданности, нелепо взмахивая руками, когда её поднимают в воздух. Ещё одна причина, из-за которой Лиана ненавидит себя и весь мир вместе взятый, — это её вес. У неё критический недобор, так что в её неполные одиннадцать лет ее без проблем можно было взять на руки и поднять. Петунья, несмотря на то, что в жизни она ничего тяжелее пакета с продуктами не поднимала, с лёгкостью сажает девочку к себе на колени. Лиана застывает каменным изваянием, напрягая все мышцы, когда руки Петуньи обвивают ее. — Ох, я так не хочу, чтобы ты простыла. Завтра такой важный день! Моей маленькой девочке исполняется одиннадцать, подумать только! — щебечет Петунья прямо Лиане на ухо, заставляя девочку едва заметно морщиться. Лиане некомфортно, но не больше, чем Петунье. Ведь женщина знает, как никто другой знает, что сулит эта дата, поэтому и улыбается, и щебечет она только для проформы, чтобы скрыть свой собственный страх. От осознания, что не одна она здесь боится, становится чуточку легче. Но страх Петуньи осознанный, она точно знает, чего боится, а у Лианы их слишком много. Они постоянно рядом, преследуют ее, дышат в затылок, как стая адских гончих, и ей не спрятаться от них ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. В прошлом ее ждут годы боли и страданий наполам с лживой сказкой, в которой, как ей казалось, ее кто-то смог принять и полюбить. В настоящем — эта ненастоящая идеалистическая семья и чересчур уж добрые зелёные глаза, которые вместо губ саркастично говорят: «Звони в любое время, я всегда готова тебя выслушать, только выбирай правильные слова». А в будущем — все чужое и-де факто сулящее опасность, что находится под покровительством седовласого мага. Ей не было места в этой жизни, но и уйти просто так она не могла. — Ну, ты только посмотри на себя, ты спишь прямо на ходу! — обепокоенно восклицает Петунья и сердобольно щупает ее лоб, проверяя нет ли температуры. — Давай, пей молочко скорее и быстро в кроватку. Тебе нужны силы для завтрашнего дня! — в голосе Петуньи слышится неприкрытый фанатизм, что Лиана понимает — завтра будет долгий день. Девочка переводит взгляд на вазочку полную печенья с шоколадной крошкой. Когда-то она его любила, когда-то она точно также сидела на коленях человека, которому хотелось довериться, как самому близкому, и выплакаться на плече, но который оказался таким же лжецом, причинившим ей не меньше боли. Лиана вертит печенье в руке и безэмоционально откусывает кусочек. Без­вкус­но. Прес­но. Не по-нас­то­яще­му, как и все пос­ледние шесть ме­сяцев в её жиз­ни. Про предыдущий период своей жизни Лиана, к сожалению, ничего подобного сказать не могла. Он представлял из себя безумный коктейль из боли, лжи и крови, который шипел и пенился, как сода при контакте с уксусом, и выплескивался кислотой, обжигая внутренности, стоило только пробудить одно воспоминание. Хотя, был ещё один этап, но несмотря на то, что ей не причиняли боли, вспоминать о нем хотелось даже меньше. — Спокойной ночи, мамочка, — шепчет Лиана и целует Петунью в щеку, а затем ловко соскальзывает с ее колен и отходит на пару шагов, замирая. Чего-то не хватает. Ах, да. — Люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, мой лисеночек! — доносится до девочки, когда та уже стоит возле лестницы, держась за перила. Лиана судорожно выдыхает. Нет, она точно вырвет ей язык, когда весь этот фарс закончится. Она ничего не забывает. Ее память устроена таким образом, что просто не позволить забыть, зафиксирует каждую мелочь. Как, например, эти ступеньки. Их всего десять. Первые две в идеальном состоянии, на них можно ступать без лишних колебаний, они не издадут не звука. Дальше они провисают через одну, так как Дадли при всех своих килограммах имел привычку перескакивать через ступеньки, которые немилосердно скрипели под его тяжестью. Пятая ступенька скрипит и провисает больше остальных. На ней Дадли любил задержаться и попрыгать подольше, чтобы услышать, как кузина в чулане заскулит от страха, что она будет погребена заживо под обломками. И наконец восьмая, её любимая, на которой недавно сменили доску, потому что бордовое, почти черное пятно застарелой крови настолько прочно въелось в древесину, что его не брали никакие пятновыводители. Раньше Лиана не знала, что когда убегаешь от кого-то, то нужно смотреть себе под ноги. Теперь знает. Как знает и то, что артериальное кровотечение самое сильное, а шрамы потом заживают долго. Лиана без сил падает на свою мягкую кровать, отодвинув большую мягкую игрушку к стене и нащупав в кармане пижамы таблетки. Она машинально откупоривает крышку большим пальцем и бросает в рот, даже не удостоив взглядом. Она и без лишнего рассматривание знает, какие они. Красные. По двадцать штук в упаковке. Осталось пять. Надо будет навестить своего психотерапевта на днях, чтобы получить лекарства и хоть как-то упорядочить мысли. Лиана слегка кривится — сладкая оболочка растворилась, оставив лишь горькое лекарство — и поспешно глотает. Ей все рав­но те­перь. Оту­пение, бла­жен­ное не­веде­ние. И в го­лове с лег­ким щел­чком все вста­ет на свои мес­та. С та­кими моз­га­ми Лиана мог­ла бы быть нор­маль­ной — быть лучшей ученицей в школе, чтобы радовать мамочку и папочку, бегать с друзьями на заброшенную стройку че­рез три квартала, тя­нуть из тру­боч­ки за­моро­жен­ный сму­зи, уплетая печенье с шоколадной крошкой за обе щеки, и сме­ять­ся так гром­ко и дол­го, нас­коль­ко поз­во­ляло бы ко­личес­тво воз­ду­ха в лег­ких. Не бе­зум­но, нет, как все. Она закрывает глаза, а мир ста­новит­ся при­выч­ным и очень ма­лень­ким. Во всем ви­нова­та крас­ная таб­летка.