glaciers are melting in the dead of night

«Почему наша вера стала пылью? Почему мы заперлись внутри себя? Ты ведь тоже чувствуешь это? Мы могли бы быть кем угодно, но стали именно теми, кем являемся сейчас. Что привело нас к этому? И когда все началось? Мне так больно. Мы умираем. Вместе. Сейчас.»

Этот сон начинается всегда одинаково. Пыль оседает, землю перестает трясти, а уши больно закладывать от взрывов и криков. Джон не хочет его пересматривать, но выбора нет. Тогда его не было тоже. Вдох, выдох. Кашель. Джон снимает с лица очки (почти целые — стекло немного треснуло, но не лопнуло) и трет залепленные пеплом глаза. Пытаясь сфокусировать взгляд, всматривается вдаль — в пульсирующий серым и ярко-красным хаос, распростертый на несколько миль. Не понимает. Кругом горят развалины здания, бывшего еще минуту назад госпиталем. Джон заставляет себя подняться. Сделав несколько неуклюжих шагов, чувствует боль: руки и ноги ободраны в кровь, ноет вывихнутое плечо, во рту мерзкий металлический привкус. Как он оказался на улице? Последнее, что он помнит — он был внутри этого здания вместе с… В один миг весь его мир, все его мысли концентрируются на одном человеке. Это будто придает ему сил, и, терпя боль в боку и руке, Джон направляется в главный корпус госпиталя. Где удушающий запах крови и горелого мяса сводит спазмом желудок, а живых больше нет. Он находит ее тело быстро. Она лежит недалеко от того места, где они, по его воспоминаниям, стояли около десяти минут назад (или, может, всего мгновение?) и обсуждали, чем займутся, когда закончится война (обсуждали это таким будничным тоном, будто разговор шел о прогнозе погоды). Ему было девятнадцать, и он собирался устроиться работать в банк, ей же едва стукнуло восемнадцать, она была сестрой милосердия и хотела продолжить спасать жизни людей, но уже в мире без войны, в существование которого она искренне верила. И, конечно, она не собиралась умирать еще лет шестьдесят. Осознание приходит резко. Она мертва. Подогнувшиеся колени ударяются о точно вспоротый кем-то пол. Джона ломает пополам и выворачивает едкой желчью. В расширившихся от ужаса глазах — пустота и безумие, которые он ни раз встречал на протяжении войны, как у солдат, так и у мирного населения. Худшее, что можно представить — это однажды увидеть мир глазами тысяч других людей. Понимать, что ты такой же, как они — тоже бессилен. Джон подползает к молодому изуродованному телу и, слегка приподняв девушку за плечи, кладёт головой к себе на колени. Ему хочется кричать, звать, просить и умолять, лишь бы откликнулся кто-нибудь, кто смог бы заставить ее сердце вновь биться. Но все они здесь: идущие на протяжении войны рука об руку, и все они — мертвые. И, даже если бы кто-то чудом уцелел, такие раны, как у нее, уже не вылечить. Как жаль, что он не успел сказать ей о своем желании разделить эти чертовы шестьдесят вместе с нею. Господи, как жаль. Джон убирает с ее лица короткие рыжие волосы — грязные и слипшиеся от крови. Глаза у нее зеленые, широко распахнутые в каком-то немом удивлении, будто перед самой смертью ей сообщили что-то, чего она никак не ожидала услышать. Или увидеть. Жизнь. Стертую в одно мгновение. Рука невольно тянется к револьверу, припрятанному под военной формой. Легкий, по сравнению с предыдущими моделями данного оружия, но не рассчитанный на расстояние больше пятнадцати ярдов. Впрочем, ему и стрелять не в кого было. Кроме себя. Джон направляет дуло на висок. Мир кренится куда-то вбок и лишь далекое и отчаянное «Джон!», произнесённое на грани слышимости знакомым с детства голосом, не даёт ему сойти с ума и нажать на курок. Во рту сухо и распух язык, но ему удается выдавить из себя имя, которое он не позволял вспоминать себе на протяжении нескольких лет. — В… Венди? Не с первой попытки, но он поднимается на ноги и выходит на улицу, не оборачиваясь на оставленное позади тело. Он, должно быть, сошел с ума, потому что ему все еще больно, все еще хочется взять в руки револьвер, но ноги сами ведут его прочь из задетого случайным снарядом госпиталя. Впереди возникает силуэт. Размытый маревом раскаленного воздуха, он то уверенно движется навстречу Джону, то в нерешительности замирает. Дарлинг готов поспорить, что видит, как развиваются светлые волосы и пышные белые юбки, которые уже давно никто не носит. — Венди, — Джона колотит дрожь и слезы против воли катятся по лицу. — Это ты? И, словно в ответ, силуэт — все еще размытый и неясный — протягивает к нему руки, а потом его заволакивает дым, и из вязкой, дышащей смертью темноты выныривает знакомая худощавая фигура. Питер Пэн. С неизменно самонадеянной улыбкой и пробирающим до самых костей взглядом, полным яростной злобы, неприкрытой ничем. Он ни капли не изменился с момента их первой и последней встречи, в отличие от Джона, который теперь, судя по всему, был старше него на пару-тройку лет, и сантиметров на семь или восемь выше. — Здравствуй, Джон Дарлинг, — знакомый с детства, преследующий в ночных кошмарах голос Пэна был полон странного напряжения и касался его подобно стреле, натянутой на тетиву твердой рукой. — Ты вырос. Будто упрек. Джон делает глубокий вздох. Пальцы рук, израненные и грязные, сжимаются в кулаки. — Где моя сестра? Ты, мерзкий ублюдок… — Джон рычит, едва сдерживается, чтобы сейчас же не наброситься на мальчишку и не задушить его, вцепившись обломанными ногтями тому в шею. Он этого заслуживает. Он заслуживает самой страшной смерти. — Помягче на поворотах, Дарлинг, — Пэн прерывает его на полуслове, нарочито вальяжно и дерзко приближаясь, сокращая расстояние до метра. — Знаешь, что бы случилось с тобой, вытащи моя Тень тебя из этого госпиталя на секунду позже? Будь повежливее с теми, кто причастен к твоему спасению. Все тут же становится на свои места. Джон шумно вдыхает воздух, закусив губу. Огромный ком застревает у него в горле, не позволяя дышать. Он честно старается, чтобы слёзы не вылились из глаз. Чтобы он их не увидел.

«Мужчины не плачут»

Так ведь отец учил? Господи, как хочется кричать. — Если ты все еще хочешь вернуть свою драгоценную сестру, то через две недели я буду ждать тебя под старым вязом на левом берегу Серпантина — там, где заканчивается невидимая тропа, — безразлично бросает Пэн, щуря глаза от поднятых ветром пыли и пепла, и не обращая никакого внимания на пустую оболочку, оставшуюся от среднего ребенка Дарлингов. Возможно, за прожитые века чужие страдания перестали приносить ему удовольствие?.. Какая чушь. — И да, Джон, — Питер бегло пробегается взглядом по масштабам разрушения, еле-заметно кривя губы, будто борясь с подступающей тошнотой, и, наконец, переводит взгляд на собеседника. — Не забудь прихватить с собой брата. Без него сделки не будет. Последнее условие, услышанное на периферии сознания, возвращает Джона к жизни. Он тихо выдыхает, высвобождая из губ неприятный привкус отравленного болью и гнилью воздуха, и касается пальцами своего револьвера, ставшего ему за месяцы службы третьей рукой. Если понадобится, он не промажет. — Я не знаю, где Майкл, — с хрипотцой произносит Джон и отдергивает руку от оружия, пугаясь собственной мимолетной мысли. — О, ты заблуждаешься, мой друг. Глубоко заблуждаешься, — бегло и громко замечает Пэн, медленно раздражаясь. — Я уверен: если твое желание вернуть сестру все еще достаточно велико, то поиск младшего брата не составит для тебя никакого труда. Семейные узы — тоже магия, при том куда более сильная, чем ты думаешь. Дарлинг сжимает руки в кулаки от безысходности. Он свои — оборвал. — Я не хочу впутывать во все это Майкла. Он ничем не обязан тебе за мое спасение, — твердо произносит Джон, хоть собственный голос и кажется ему далеким и бесплотным — как призрак давно ушедшей сестры. Темная магия вьется искрами вокруг тела Пэна и бесовски пляшет в вязком и утягивающем болоте глаз. — Уверен, крошка Венди не обрадуется тому, что ты оставил ее милого младшего братика в сиротском приюте, Джонатан, — буднично замечает юноша, совершенно по-детски коверкая имя Джона. — Ты же не хочешь расстроить сестричку, когда она вернется к тебе? Он, как всегда, собирается играть роль заботливого «славного малого» до последнего, пока окончательно не убедится в том, что жертва попала хотя бы в один из десятка его ловко расставленных капканов. Жаль, что Джон еще об этом не знает. — Так мы договорились? — Питер ожидает ответа, понимая, что сказал достаточно, и, если добавит хоть слово, то все оборвется. Джон молча кивает, и лицо его какое-то особенно бледное в этот неприятный им обоим момент. — А если решишь воспользоваться вот этим, — Пэн смотрит на револьвер с презрением, с нескрываемым недовольством. — Подумай о том, сколь многим пришлось заплатить твоей сестре, чтобы вымолить у меня твою шкуру. Джона колотит дрожь. — Рад был повидаться, — бросает напоследок Пэн. И растворяется в сером тумане. Не злорадствуя. Не торжествуя.

***

Несколько минут после пробуждения Джон сидел на кровати, прислушиваясь к отстукивающему бешеный ритм сердцу. Он знал: Майкл за ним наблюдал. Его брат лежал на боку с открытыми глазами и немым вопросом в них — лицом к нему и спиной к окну, где на улице уже разгоралась заря, растворявшая мглу и ужасы, таившиеся в тенях. — Кошмары? — спросил он спустя время, и сонным его голос нельзя было назвать. — Не обращай внимания, Майкл, — глухо отозвался Джон. Он чувствовал: младший брат смотрит на него в упор, ожидая встретиться с ним взглядом, но Джон намеренно продолжал буравить воспаленными глазами пространство перед собой. Наконец, Майкл сдался и отвернулся к окну. Джон опустил ноги на холодный дощатый пол и, наплевав на существование мягких тапочек (подарок Венди, который она купила на скопленные карманные деньги в первый месяц их воссоединения; Майкл, в отличие от него, привязанностью к вещам не отличался), спустился на первый этаж. В доме было тихо, очень-очень тихо… Из них троих он, должно быть, любил и ценил тишину больше остальных, но сейчас хотелось что-то сделать — что-то такое, чтобы только нарушить эту гнетущую какофонию беззвучия: вздохнуть, пройтись по комнате, нарочито громко стуча каблуками ботинок, ударить в стену кулаком, или, на худой конец, тупо просвистеть какую-нибудь наивную песенку. Зубы невольно скрипнули от досады. Все это — был не он. Не в его стиле, не в порядке его вещей. Джон — Дарлинг ли, Мерривезер ли — ходил беззвучно, ни с кем не дрался (но воевал в еще этой, но уже все-таки прошлой жизни) и уж точно не пел. Из собственной шкуры не вылезешь. Поиск нужного контакта в телефонной книге мобильного занял не больше пяти секунд. Джон надеялся за это время придумать объяснение своим последующим действиям, но мозг будто отключился, и ничего вразумительного так и не пришло в голову. Из собственной шкуры не вылезешь. Но всегда можно притвориться, что получилось. Набирая номер на стационарном телефоне, он чувствовал спиной насмешку Пэна, но, когда, прижимая трубку к уху и слушая долгие гудки, обернулся, никого, разумеется, не увидел. — Алло? — на том конце провода послышался мелодичный женский голос. — Кто это? Я вас слушаю. Кто это? Из угла комнаты на него смотрел Питер Пэн — с его жадным до чужих страданий взглядом — и наслаждался. Джон сглотнул подступивший к горлу ком и повесил трубку. Столько лет прошло, но временами он со всей болезненной отчетливостью вспоминал это чувство. Чувство, преследовавшее его долгие годы до той злополучной встречи с Пэном и после. Ты ничтожество, Джон. Ты слабак. Сла-бак. Одна-единственная слеза стекла по его лицу и, упав на пол, впиталась в дерево. Ты зовешь ее в бреду, словно она — избавление от страданий. Но ведь ты не страдаешь. Оглянись — ты, твой брат и сестра отдыхаете в мире без войны. Почему же ты не счастлив?

***

Говорят, время лечит, но это не так. Память об утерянном живет вместе с тобой, а боль постепенно притупляется, пока на ее место не приходит какая-нибудь безумная навязчивая идея, которой ты отдаешь всего себя без остатка. Вернуть родной дом, толкнув Майкла в объятья новой владелице. Помочь всем вокруг, подружившись со своим ночным кошмаром. Венди знает, что совсем немного, но она безумна. Знают об этом и ее братья. И молчат. Только Джон на рассвете заходит в ее комнату, чтобы пожелать доброго утра, а на деле — проверить, что с ней. Только Майкл, дразня, щелкает ее по носу и протягивает чашку кофе с ванильным соевым молоком, перекрывающим вкус прописанных врачом лекарств. О том, что ненормально, в настоящих семьях вслух не говорят. Джон выпускает изо рта струю дыма, который во влажном утреннем воздухе выглядит особенно густым и светлым. На нем бежевые брюки и белая рубашка поло, в которой, как однажды заметил Майкл, он похож на профессионального игрока в теннис или гольф. Венди она нравится, и улыбка расцветает на ее лице, когда он заходит к ней в домик, чтобы позвать на завтрак. В зале царит полумрак, и она, стоящая в пятне света, бьющего из окна, напоминает ангела — светловолосая и хорошенькая, с тонкими чертами лица, немного сутулая, но от того еще более хрупкая, болезненно-трогательная дрезденская кукла. Его старшая-младшая сестра. В отличие от него, у Венди удивительно приподнятое настроение, которым она торопится поделиться с ним, когда ставит на купленный по дешевке в Сторибруке проигрыватель виниловую пластинку обожаемого ею Фрэнка Синатры и, присев с присущим только ей изяществом в реверансе, приглашает его на танец. Он, разумеется, не может ей отказать. «Летнее вино» опьяняет. Венди ниже его на целую голову, если не больше, поэтому ей приходится периодически вставать на носки. На ней ее любимая шелковая ночная сорочка, растекающаяся по телу от каждого шага серебристым ручейком, в которой она совсем немного похожа на взрослую женщину. — Джон. Голос Венди выводит его из состояния задумчивости, разрывая сложившийся в воображении образ на сотни маленьких лоскутков. Ему кажется, что в ее глазах он видит, как эти клочья, словно хлопья снега, кружатся вокруг них, медленно опускаясь на пол. На мгновение он зажмуривается, чтобы прогнать видение. Когда милая девочка превратилась в Снежную Королеву? — Да, Венди? — Ты жалеешь о чем-нибудь? — она кладет голову ему на грудь — возможно для того, чтобы избавить его и себя от зрительного контакта. — Жалел ли когда-либо? Он продолжает вести ее в танце. — Да, разумеется, — голос хриплый, уставший, разрозненный, и Джон честно пытается придать ему твердости. — Но мне хочется верить, что я избавился от них. От сожалений. Венди поднимает голову и взгляд у нее пустой, тусклый, но обращенный прямо на него. Не это она хотела услышать. Возможно, она ждала от него откровения, чтобы поделиться чем-то своим. Но в любом случае, раз уж тишина уже нарушена, значит можно действовать дальше. Джон старается взять себя в руки. Выдох-вдох. — О чем ты думаешь, Венди? — спрашивает он, вглядываясь в ее отстраненные, глубокие глаза, и в его вопросе звучат нескрываемые надрыв и отчаяние. — О чем ты думаешь? Венди не отвечает. Прошло два года с их воссоединения, а она будто до конца не оправилась от своего длительного сна без сновидений. Он — человек, побывавший на войне, почему-то никогда не допускал даже малейшей вероятности того, что от чего-то, кроме смерти, лекарства может не найтись. — Мне нужно знать, — он умоляет ее, сжимая ее тонкие, но удивительно сильные руки своими. — Ты можешь мне сказать. — А ты, Джон? — Венди вдруг как-то истерично смеется ему в лицо. — О чем думаешь ты? Или о ком? Расскажешь мне? Она вырывается из захвата его рук и, пятясь, точно побитый бездомный щенок, отходит к дивану, на который тут же садится. Джон молчит, некоторое время не двигаясь, пока, подставив профиль под солнечные лучи, не делает несколько шагов к ней. — Венди, — она, отозвавшись скорее на звук шагов, чем на собственное имя, встречает его такое до боли родное, но неузнаваемое (в отличие от ее собственного) лицо, покрасневшими глазами. — Почему ты плачешь?

«Почему вы плачете, мисс Мерривезер?» «О чем твои слезы, птичка-Венди?»

О тех днях, когда все мы были вместе и никого еще не потеряли, дорогой Джон. О тех опасностях, которые я переживала в одиночестве долгие годы, доктор. О том, что я все это время ждала встречи с тобой, Питер, чтобы отомстить. — Пожалуйста, обними меня, Джон. Мне этого так не хватает, — и она сама тянет к нему руки. Заключая сестру в объятья, Джон впервые в жизни чувствует себя нужным ей и почти испытывает счастье. Он почти готов поверить в то, что спустя два года ей, наконец, не хватает того же, что и ему. Джону остается только надеяться, что в будущем он об этом не пожалеет. А пока: молчание — лучшее, что он может ей предложить. Всегда мог.

***

Весна 2013, Лондон

— Джон, Майкл, не могу поверить: мы действительно в Лондоне! Впервые Венди улыбается, когда издалека через автомобильное стекло замечает грозно возвышающийся над бетонными коробками Биг-Бен. Она прижимается едва ли ни всем телом к окошку машины, вызывая тихий смешок у сидящего рядом с ней Майкла и довольную улыбку у занявшего место рядом с водителем Джона. — Мы дома, — выдыхает она, когда до нужного поворота остается пара кварталов. — Пока еще нет, — беспечно заявляет Майкл. — Вот увидишь наш новый дом!.. — Новый дом? — растерянно перебивает его Венди, отвернувшись от окна и обратив все свое внимание на брата. — Ну да, новый, двухэтажный. С винтовой лестницей, светлой кухней и просторной гостиной, а главное, — на этом моменте он сделал паузу, выразительно посмотрев на сестру, давая ей шанс самой что-нибудь предположить, но Венди не хотелось строить догадок. — С отдельными спальнями для каждого из нас! Разве это не здорово? У нее не нашлось слов, чтобы ответить. Скрывая предательские слезы, она повернулась обратно к окну, устремив взгляд на беспорядочно разбросанные, но облагороженные мини-сады. Ее мысли всколыхнули воспоминания о давно минувших днях. Дом Дарлингов был совсем близко. Такси, в котором они ехали, остановилось на светофоре, и Венди подумала, что это ее шанс. Неожиданно она открыла дверь и выбралась на проезжую часть с остановившимся встречным движением. Даже слыша за спиной крики братьев, Венди не останавливалась, ловко лавируя между машинами, пока не добралась до тротуара. Возможно, она даже бы прошла мимо него, если бы витражи верхнего этажа не подмигнули ей. На улице оказалось теплее, мягче и пасмурнее, чем в ее последнюю ночь. Трава на лужайке перед домом была как будто полосатой — девушка решила, что именно здесь вчера косил садовник, потому что повсюду лежали небольшие кучки жесткой скошенной травы, уже успевшей выгореть под солнцем. Где-то там, в середине газона, лежали старые, покрытые лишайником солнечные часы. Она почти забыла то время, когда ей было одиннадцать, и отец распорядился повесить гамак в дальнем конце сада. Она думала, что забыла все. Девушка прикрыла глаза, нырнув в воспоминания, сохраняющие ее рассудок все те долгие годы, проведенные на острове. В памяти тут же со всеми деталями всплыл образ дома, перед которым она сейчас стояла: серое здание, увитое плющом, с витражами на окнах спален и двери, а внутри — все самое лучшее, присущее викторианскому стилю: обои с витиеватым растительным орнаментом; полотна из муарового шелка с крупными цветами, птицами и животными; потолочные розетки; резная мебель; позолоченные рамы; камин с рисунками из сплавов чугуна. Тяжелые и громоздкие статуэтки танцующих Фавна и его возлюбленной нимфы, которых ей подарили родители на ее последний день рождения и в которых никто, кроме самой Венди, не замечал красоты. Когда-то она ведь даже защищалась нимфой от Бэйлфаера — в их самую первую встречу. На этой мысли девушка грустно улыбнулась: Бэй (а теперь уже Нил) пожелал остаться в Сторибруке, и ей с братьями оставалось только смириться с этим и с тем фактом, что их родителей больше не было в живых. Но кто-то ведь здесь жил. Миновав ограду, она зашла за угол здания. Некая пожилая дама сидела и читала книгу в кресле-качалке, повернутом вполоборота к Венди. Волосы у нее были седые и гладкие, лишь слегка завитые на концах. Старческие руки украшали пять серебряных колец с разными камнями. Рядом с ней стояла девушка, чей возраст было трудно определить со спины, и мыла окна первого этажа, пытаясь не задеть ногами, обутыми в цветастые веллингтоны, лишь один из целого множества кустов желтых гиацинтов, которые и без того успели разбросать по лужайке свои цветки — покоричневевшие и уродливые. Не прошло и минуты, как та, заметив отражение Венди в стекле, обернулась. — Мисс? Я могу Вам чем-нибудь помочь? — дружелюбно поинтересовалась она, приближаясь к Венди и на ходу снимая ярко-розовые резиновые перчатки. — Я — Ева Спринг. Скорее всего она приходилась ровесницей Майклу — симпатичная девушка с длинными, разметанными по голым плечам рыжими волосами, перевязанными шелковым цветастым платком. — А… Сколько лет Вы живете в этом доме? — отозвалась Венди на голос миловидной девушки, звучащий лишь эхом где-то в голове. — Венди Да… Мерривезер. Очень приятно. Растерянность отразилась на лице собеседницы, но ответ с ее стороны последовал незамедлительно. — Я только позавчера приехала сюда, а моя бабушка, полагаю, живет здесь больше тридцати лет, — произнесла рыжеволосая, в задумчивости оглянувшись на свою родственницу, уже отложившую в сторону книгу и теперь заинтересованно разглядывающую Венди. Подниматься со своего места и подходить к ним она, однако, не собиралась. — До вашей бабушки здесь кто-нибудь жил? — Это лучше спросить у нее, но, на сколько мне известно, до нее дом долгое время пустовал, что странно, потому что… Простите, но с какой целью вы интересуетесь? Словно очнувшись от глубокого сна, Венди перевела взгляд со свежевыкрашенных стен на девушку так, будто только сейчас к ней пришло осознание, что она все это время вела диалог с человеком. Наверное, сейчас болезненно-бледная и разбитая Венди выглядела столь неважно, что ее собеседница, спохватившись, поспешила задать следующий вопрос. — С вами все в порядке, мисс? Она думала, что забыла все, но вещи и события, которые никогда уже больше не вернутся, накрыли ее с головой. Глаза у Венди расширились, в горле пересохло и стало нечем дышать. Она пыталась успокоить собственное сердцебиение, но ничего не выходило, поэтому, сперва сделав несколько шагов назад, девушка вновь сорвалась на бег. Рыжеволосая Ева Спринг обеспокоенно кричала ей что-то в след, но Венди уже ничего не слышала. Она пыталась вспомнить, как дышать. Бег — все, что ей оставалось. — Увези меня, увези меня, — сквозь рыдания взмолится Венди, спустя время цепляясь тонкими пальцами за ослепительно-белую рубашку Джона. В его взгляде боль Венди всегда выглядела безграничной, а ее горький плач слышался в несколько раз острее, чем могло бы быть на самом деле. Его рот был открыт, губы мелко подрагивали, и он честно силился что-то сказать ей, но ни одно правильное слово не приходило на ум. Как никогда вовремя на помощь пришел Майкл — он бережно разжал пальцы сестры, прижимая ее тело к себе, на секунду прикрывая глаза, выдохнул и попросил старшего брата вызвать такси. Джон на секунду задержал взгляд на мелко подрагивающей спине Венди, а затем достал телефон и отошел в сторону, называя при заказе адрес их нового дома. Уже в машине, Венди будет сидеть на заднем сидении, зажатая между Джоном и Майклом, и следить за каплями дождя, стекающими по лобовому стеклу и собирающимися в ручейки. Когда она мыслями обратится в будущее, там не будет ничего, кроме пустого пространства. А Лондон умывался весенним дождем, смывающим городскую пыль и терпкую горечь чьих-то неоправданных надежд и несбывшихся мечтаний.

***

Он был незаметен: тих и, как всегда, осторожен. Он следил за ней — как это неблагородно с его стороны! Совсем неблагородно. Такие, как Мэри Маргарет или Белль, непременно бы поставили его в угол за неподобающее поведение, шериф Свон — и того хуже — отправила бы за решетку, прошипев свое излюбленное: «держись от нее подальше, Питер». Что с ним сделали бы Реджина Миллс или мистер Голд, он предпочитал не думать. В этом городе почему-то всем, кому не лень, было до него дело, но эти двое его откровенно… Презирали? Ненавидели? Впрочем, это было взаимно. И все же. И все же сейчас он следил за ней, совершенно не скрывая этого факта от себя, не пытаясь оправдаться. Она не появлялась в городе неделю, и Питер, честно, успел забеспокоиться, не исчезла ли его Мышка с концами: даже попросил Алекса (которому это все вовсе не нравилось) походить, поспрашивать ненароком у горожан о появлении новых людей в Сторибруке, но новеньких не нашлось. Исходя из этого, он сделал вывод, что она могла появиться лишь отсюда — из лагеря для отдыхающих и туристов. И Венди действительно была здесь, что не могло не радовать. В начале он следил лишь за ее однотипными перемещениями дом-чужой дом-озеро-дом. Спустя час он поймал себя на том, что следит за каждым ее шагом, ловит даже малейшие движения тонких рук — ей не была присуща активная жестикуляция. Все то время, которое он провел на дереве, наблюдая за ней, она излучала странное равнодушие абсолютно ко всему, что окружало ее. Иной человек мог принять механические движения и искусственные улыбки за проявление также очевидно характерной для нее вежливости, но Питеру не потребовалось много времени, чтобы раскусить ее неумелое притворство. Это были потерянность. Опустошенность. Потерянность, которая поселилась в нем сразу же — еще в больнице, стоило ему только открыть глаза и прохрипеть один-единственный вопрос (и до сих пор не получить на него ответа), требовала от него постоянных поисков такого места, где бы он не чувствовал себя жуком в банке. Опустошенность, которая просто ходила за ним по пятам, нашептывала, что ему нужно крушить и ломать все, к чему бы он не прикоснулся, чтобы заполнить этот внутренний голод. После первого же задержания шериф Свон наказала его двенадцатью днями ареста (в итоге сократив до четырех, потому что это оказалось большим наказанием для нее, чем для него) и семьюдесятью часами общественных работ. С тех пор он лучше узнал город и его жителей, кое-чему научился и больше не попадался. — Не понимаю, что ты в ней нашел, — Алекс прерывает его размышления, задавая вопрос как бы между прочим, не из интереса даже, а с целью прощупать границы дозволенного. Девчонка, сбежавшая от него, как от огня, в их первую встречу и перехитрившая во вторую. Девчонка, по какой-то причине оказавшаяся под колесами машины шерифа и всколыхнувшая этим случаем затхлый городишко. Девчонка, прокравшаяся ему под черепную коробку. Он бы никогда не обратил на нее внимание, но она будто с самого начала делала все возможное, чтобы привлечь его, чтобы показать ему, что она тоже другая. Навряд ли она была еще одним человеком потерявшим память, но одевалась она странно и вела себя также. Возможно, сама того не подозревая, она была ключом к его прошлому. Может быть, он искал знаки судьбы там, где их не было. Время покажет. А игра началась. И, наконец-то, Питер нашел второго игрока.

***

За пару лет Сторибрук забыл о Венди. Забыл о ее безграничной вере. Этому городу в буквальном смысле было характерно забывать все и всех (не без помощи его многочисленных родственников), но Генри помнил. Помнил тех, кто когда-либо пересекал границу. Но среди них было столь мало тех, кто мог бы рассказать ему об отце, кто мог бы в прошлом назвать его своим другом. «Она, пожалуй, единственная. Но что я ей скажу?», — возникает в голове тяжёлая мысль, когда он достигает ее дома, застыв на пороге. — «Мне очень жаль, Венди?» Мне очень жаль, Венди, потому что мой отец, которого ты считала своим братом и звала «Бэйлфаером», предпочел меня и Эмму (интерпретируй как «новая жизнь») — тебе, твоим братьям, и прошлому, что наступает вам на пятки, как бы быстро вы не бежали. Мне очень жаль, Венди, потому что мой отец умер, а ты даже не успела сказать ему: «прощай». Мне очень жаль, Венди, потому что после всего моя мама использует тебя, чтобы выведать всю возможную информацию о Пэне. Никто из его семьи не принес ей счастья. И в глазах Генри — с его обострённым чувством справедливости и стремлением сохранить мир — это выглядело в разы ужасней. Но ему все еще было необходимо увидеть ее. — Входите, открыто, — слышит он ее голос, стоит ему только постучать в дверь. Когда младший Миллс входит в дом, первое, что бросается ему в глаза — натянутая по струнке Венди, наблюдающая за птицами через распахнутое настежь окно в дальней комнате, напоминающей гостиную. В какой-то момент ее рука скользит по выщербленной белой краске подоконника, а, нащупав блюдце с зерном, щедро рассыпает съестное птичье золото по примятой дождем траве. Близкая и далекая от реальности одновременно. Генри мнется на пороге, переводя дыхание и размышляя, с чего же начать разговор. Бессвязные птичьи трели сбивают его с мысли. Но едва он делает еще один шаг к ней навстречу, как Венди вдруг оборачивается к нему сама — удивленная и напуганная, будто и не она вовсе разрешила ему войти секундой раннее. Генри цепляется взглядом за ее красную юбку, думает, что та на ней смотрится странно. Чем-то встревоженные птицы за спиной Венди одновременно устремляются в небо, и она сама на них чем-то похожа — только без крыльев. — Привет, — он, наконец, заговаривает с ней, ощущая, как рушится внутри преграда неуверенности. — Ты не хотела бы прогуляться? На секунду она бросает нечитаемый взгляд через плечо на вид, открывающийся из окна. Птицы исчезли. Испугавшись чего-то, скрытого от глаз Венди, они разлетелись, как все ее мечты. Растаяли, как призраки прошлого. Там — в мире живом, настоящем — недавно прошел дождь, и через щели между досками в ее домик уже проникла неприятная уличная сырость. Был ли смысл скрываться от нее? К тому же Генри проделал такой путь… Для чего? — Подожди меня здесь, я надену что-нибудь потеплее. Погода ведь как раз для прогулок, — замечает она, не скрывая иронии в голосе, и улыбается. У нее красивая улыбка: лишь приподнятые уголки пухлых, изящных губ, но немедленно проступающие небольшие ямочки на щеках делали свое дело — Венди выглядела очаровательной в своей детской непосредственности, которой была давно лишена, но которую по прежнему сохраняло ее лицо. Генри, обманутый увиденным, впервые ощутил нечто такое, из-за чего его скулы покрылись розовыми пятнами досады и смущения. Храбрый в бою с магией, он побоялся так сразу давать определение возникшему в груди чувству, но в его голове уже сгущался мутный белый туман, скрывающий в себе всего одну черту — черту детства, которую ему еще предстояло переступить. Не для того, чтобы забыть, но забыться.

***

Венди легко соскользнула с камня — так, будто валун, покрытый мхом, представлял собой ледяную горку. Она сказала, что ежедневные прогулки у озера утомили ее, и ей хотелось бы развеяться в месте пооживленней. За неимением других вариантов Сторибрук подходил идеально. Но им все еще предстояло решить, как добраться до города: ждать автобус, который должен был подойти через час, или же идти через лес. — А есть дорога через лес? — спросила она, когда слабый луч солнца, коснувшись пряди ее волос, остановился на глазах, напоминающих кусочки льда, по которым прошлись красками — каплей изумрудно-зеленого в море синего кобальта. Теперь он знал, на что способны эти глаза, на собственном опыте убедившись, как легко было попасть под их обаяние. — Да, вместо того, чтобы сделать круг, мы пойдем напрямик, поэтому по времени она займет примерно столько же, сколько мы бы ехали на автобусе, — миновав асфальтовую дорогу, Генри уверенно свернул с нее на тропинку, уводящую путников в лес. На мгновение Венди замялась — слишком свежими были воспоминания о не так давно произошедшем в лесу, однако ей понадобилась лишь пара секунд, чтобы, набравшись смелости, последовать за своим спутником, на ходу плотнее запахивая кофту. При каждой встрече Генри пытался сравнить эту Венди с тем призраком старшей дочери Дарлингов, которого он повстречал в Неверлэнде. Тогда она казалась ему такой затравленной и больной, что яркие тени, пролегшие под ее глазами, не вызвали у него никаких подозрений по поводу натуральности — играла Венди свою роль просто замечательно. — Мел и сажа. При небольшом их количестве лицо по волшебству приобретает болезненный цвет. Плохое освещение также сыграло свою роль, — слабо улыбнувшись, совершенно спокойно ответила она, когда Генри спросил ее об этом. Он был рад, что теперь они могли с легкостью говорить о давно минувшем: между ними больше не было никаких недомолвок, а все обиды, какие могли остаться, были прощены и забыты. Венди с самого начала показалась ему особенно доброжелательной. После всех бед, что произошли с этой девушкой и ее семьей, после всей боли и грязи — в ней будто сохранялся некий внутренний свет, который притягивал к себе, подкупая случайных путников своим теплом.

«Когда она улыбалась, я безоговорочно верил ей. В нее»

Так Нил Кэссади однажды отозвался об Эмме Свон. Так Генри хотел бы в будущем написать о Венди в книге сказок. Шуршала листва под ногами и над головой. Солнце местами пробивалось сквозь изумрудную вязкость — та расходилась дюнами складок. Мошкара кружила, рассекая влажный воздух. Они стояли на не особо высоком склоне, подставляя ветру разгоряченные от крутого подъема лица и успокаивая сбившееся дыхание. Венди внимательно рассматривала просвечивающие через полосу деревьев новенькие домики Сторибрука и уходящую куда-то вдаль трассу. — Многое изменилось? — еле слышно спросил Генри, боясь нарушить покой и умиротворение, воцарившиеся между ними. — Да, наверное, — задумчиво ответила она, сделав глубокий вздох. — У воздуха теперь другой вкус. Он пропустил ее слова из-за внезапного желания прикоснуться к ней. Одним из тех странных прикосновений, которые он никогда не понимал, наблюдая со стороны. Когда люди стоят рядом, но каждый их них думает о своем. А потом некий Он едва заметно касается Ее руки и просто переплетает Их пальцы. На секунду. На миг. Навсегда. А внизу простиралась асфальтовая бесконечность, тянущая их в неизвестность. Вернее, Генри прекрасно знал, откуда начиналась, где заканчивалась и куда вела эта дорога. Но сколько раз ему и Венди предстоит пройти по ней, прежде чем все закончится? Поймут ли они, что тот самый раз будет последним? Или дадут себе невыполнимое обещание вернуться? Мучили ли эти вопросы Венди? Что могло ее беспокоить помимо Питера Пэна? Ведь было же что-то еще кроме него? — Венди, ты счастлива? Должно быть, когда он задал этот вопрос, она уже была погружена в ворох собственных мыслей настолько глубоко, что голос Генри не достиг ее сознания. Девушка не отрывала взгляд от некой точки, что находилась ниже склона, на котором они стояли, — там, где начиналась кромка деревьев. — Он здесь, — слова, произнесенные шепотом, выпорхнули, и унеслись, влекомые легким ветром. И тогда Генри заметил то, что так завладело вниманием Венди. Вернее — того, кто всегда будет им владеть. Питер шел по направлению к ним вальяжно, словно они не представляли для него никакого интереса, хотя горящий насмешкой взгляд и растянутые в неком предвкушении губы говорили об обратном. — Так-так-так. Кто это здесь у нас? — театрально разведя руки в стороны и изобразив на лице крайнюю степень удивления, задал вопрос Пэн, обращаясь скорее к невидимым зрителям, чем к молодым людям. — Птенец нашего всеми обожаемого шерифа-лебедя и Мышка, не умеющая вести себя тихо. Надеюсь, я не помешаю вашей светской беседе? Вы случайно не заблудились? Может быть, вас проводить? Генри, мысленно чертыхнувшись, сжал руки в карманах, стараясь сохранять внешнюю невозмутимость. — Спасибо, но твоя помощь нам точно не требуется, — твердо произнес юноша, слегка коснувшись руки девушки, стоящей рядом. — Венди, идем. Но она не сдвинулась с места. Даже не повернулась в его сторону. — Что тебе нужно? — Венди роняет этот вопрос неосторожно и громко — точно так же, как когда-то давным-давно в другой жизни спросила, есть ли у такого, как он… — Боюсь, милая, я пришел по твою душу, — с наигранным сожалением вздохнул Питер и, подойдя к подножию склона, на котором стояли Венди и Генри, запрокинул голову назад. — Но, по правде, у меня шея затекла любоваться тобой на этом пьедестале. Я бы предпочел поговорить на одном уровне. — Так в чем проблема? Поднимайся, — с дерзостью выставил условие Генри, становясь перед Венди и тем самым загораживая ее от Пэна. — И без лишних ушей, — с холодной невозмутимостью отрезал Питер, полностью игнорируя как слова Миллса, так и его присутствие. Он упорно пытался поймать взглядом ее глаза и, когда это ему удалось, улыбнулся едва заметно, дергая уголки губ вверх. Кожа Венди моментально покрылась мурашками, вызванными далеко не страхом — волнением. — Хорошо, — голос ее не подвел, звучал холодно и равнодушно. — Я спущусь. Вариантов, как это сделать, было немного: или искать поблизости менее крутой спуск, или спрыгивать, но риск получить ушиб особо не прельщал. Питер, видимо придя к тому же умозаключению, что и она, неожиданно стер с лица всякого рода улыбку, подошел к склону еще ближе и протянул руки, приготовившись поймать Венди в любой момент. Она поняла его без слов: подошла к краю и, придерживая края юбки, сначала опустилась на мягкую траву, затем оттолкнулась и спрыгнула. Питер поймал ее и опустил на землю так мягко, будто она ничего не весила. Генри, наблюдавший за ними со стороны, пришел к выводу, что они уже делали так когда-то давно — и, пусть Пэн не помнил ничего из своего прошлого, мышечная память его не подводила. Венди едва заметно дернулась, вырываясь из хватки явно задержавшихся на ее талии пальцев. Питер поспешно убрал их в карманы темно-зеленой спортивной кофты, с какой-то совершенно нетипичной для него неловкостью переступил с пятки на носок и кивком указал девушке в сторону, молча приглашая отойти на какое-то расстояние. Воздух становился все более влажным и липким. Венди сделала шаг вперед, приобнимая себя за плечи в безуспешной попытке то ли согреться, то ли оградиться от источника всех ее бед. Прежде чем последовать за ней, бывший король Неверлэнда послал оставшемуся в одиночестве Генри победоносный взгляд и одну из своих самодовольных улыбок. Пара отошла от выступа на несколько метров. Со стороны их фигуры — напряженная у Венди и расслабленная у Питера — делили между собой окружающий безмолвный пейзаж, точно средневековые феодалы — землю. Усилившийся ветер трепал их волосы и одежду. Они о чем-то говорили, но до Генри не доходили даже обрывки фраз, поэтому он пытался считать с их эмоций и жестов то, на сколько этот разговор был им приятен. Юноша внимательно всматривался в лицо Венди, ища какую-либо перемену, малейшую подсказку, но она стояла, будто парализованная, двигая одними лишь губами. Один раз Питер засмеялся, а в какой-то момент и вовсе наклонился к ней чересчур близко, и Миллс успел испугаться, что тот мог бы причинить ей боль, но Пэн лишь что-то прошептал ей на ухо и сразу же выпрямился. Венди сделала шаг назад. Генри решил, что пора вмешаться. — Нам пора, Венди! Он лишь надеялся, что его голос не звучал также отчаянно и просяще, как у нелюбимого ребенка, привлекающего к себе внимание равнодушной матери.

***

Она думает, что почувствовала его раньше, чем он вышел из тени. Целую неделю Венди обходила Сторибрук стороной, увлекая братьев всяческими экскурсиями по штату Мэн — теми, что были в зоне досягаемости и финансово им доступны. Она не искала встречи с Питером, но смиренно ее ждала. В конце концов, столкновение с ним оставалось лишь вопросом времени. Прыжок стал её первой очевидной ошибкой, необдуманной глупостью. Потому что Питер поймал ее, и это получилось у него также хорошо, как и множество раз «до». Его пальцы задержались на ее теле на секунду дольше положенного. Венди вскинула на него недоуменный взгляд и заметила в глазах визави растерянность. Та показалась и тут же пропала, как будто вошла не в ту дверь. Ее сердце заколотилось так громко, что Венди испугалась, как бы Пэн не вспомнил о своем давнем обещании и не вырвал его. То была глупая мысль, но девушка все же подалась корпусом назад, тем самым освобождая себя из хватки длинных пальцев. Казалось, Питер и сам потерял самообладание на какое-то время, но когда они отошли от склона на несколько метров и встали напротив друг друга, на его лице уже красовалась наглейшая из улыбок. — Ты теперь всегда будешь ходить с охраной? — скалясь-улыбаясь, спросил он. Венди заглянула ему в глаза. Она ожидала увидеть в них тропический лес Неверлэнда, но вместо этого наткнулась на туннель из тисовых деревьев. Тис — символ смерти и возрождения. Символ вечной жизни. Замечал ли он в зеркале, когда умывался или чистил зубы, как молодо его лицо и стары глаза? Глаза — зеркало души. Впрочем, Пэн это отрицал (кажется, он просто не умел соглашаться): человек, по его мнению, видел лишь то, что хотел. — Генри — мой друг, — со вздохом пояснила Венди; напряжение в ее теле и твердость осанки становились болезненными. — Да и разве меня нужно охранять? Она знала его настоящего — гнилого, как упавшие на землю яблоки. Знала многие тайны и некоторые слабости. И это было приятное знание, потому что дарило ощущение власти. — Мне показалось, что ты из тех людей, которые вечно попадают в неприятности. Питер смотрел на нее с вызовом, и ей хотелось ответить ему тем же взглядом, но она не решилась. Последняя ее «неприятность» растянулась на целый век. Следовало признать: Венди (Дарлинг/Мерривезер) пользовалась явно вышедшим из строя компасом, стрелка которого упорно тянула не к тем и не туда. Ее молчание было для Питера красноречивее любых слов. — Я требую утешительный приз, Мышка, — улыбка на его лице была слаще меда. — Ведь ты сжульничала. И это он обвинял ее в жульничестве? Питер Пэн, у которого всегда был припрятан туз в рукаве? — Это глупо, ведь мы не дети, да и соревнованием это никаким не было, — устало заметила та часть Венди, которая медленно училась отстаивать себя и говорить: «нет». Ее попытка воззвать к рассудительности Питера была столь же глупой и нелепой, как и то, в чем он ее обвинял. Но для него игры были важнее чужих жизней, и чтобы они оправдывали себя, он всегда должен был оставаться в выигрыше. Венди перевела взгляд на его руки. Рукава кофты были закатаны, нити голубых вен стекали к запястьям, скрытым напульсниками с неразборчивыми надписями. Она вдруг вспомнила кожаные браслеты, которые он носил в Неверлэнде, не снимая. Они всегда напоминали ей чем-то кандалы рабов. — Но я все-таки спрошу: что же ты хочешь? «Он чудовище», — напомнила себе Венди, когда он слишком легко пожал плечами и сказал то, что она не рассчитывала услышать. — А ты пофантазируй, — в его голосе сквозила аккуратная, но едкая перчинка, а на лице застыла усмешка — довольная, но с ленцой, как после сытного ужина. У Венди от этой фразы по венам стал расползаться мороз, и она попыталась еще больше закутаться в мышиного цвета кофту, сильнее вжимая в себя ткань и заледеневшие пальцы, чтобы только не думать, не вспоминать… Но собственное тело предало ее и она смутилась. Питер засмеялся. — Видела бы ты свое лицо, Мышка! И что только за мысли в твоей голове? — он разглядывал ее порозовевшие щеки и стыдливо опущенные глаза с любопытством ученого, наблюдающего за реакциями грызуна в лаборатории. Венди захотелось исчезнуть. Ведь это была обычная провокация, но она, к собственному стыду, не удержала на лице безучастную маску, которой когда-то научилась у самого Пэна. А он окинул ее каким-то задумчивым, нечитаемым взглядом и окончательно нарушил границы личного пространства. И Венди (прямо как раньше) ничего не сделала, чтобы его остановить. — Эта юбка тебе идет. И мир (прямо как раньше) не разрушился тоже. Питер прошептал ей комплимент в самое ухо, прильнув щекой к ее виску на какие-то пару секунд, и тут же отстранился. Выпрямляясь, неаккуратно мазнул редкой щетиной по нежной коже ее лица. И Венди в толк взять не могла: откуда у него щетина? Тот парень, что стоял перед ней, выглядел как Питер, но не был тем, кто продолжал жить в ее голове. Не совсем им, по крайней мере. И дело было не только в памяти, но и в том, что теперь он тоже взрослел, как и она. Мир, возможно, и не разрушился, но у Венди в глазах закололо от того, что пальцы впились в бока сильнее, наказывая за глупые мысли. Она сделала шаг назад, чтобы не замерзнуть под его нечитаемым взглядом, не задохнуться от запаха горькой полыни заполнившего легкие, не чувствовать даже малейших касаний чужого ей человека — призрака того, кем был король Неверлэнда. — Нам пора, Венди! Генри, Генри, Генри. Спасибо. Спасибо, что ты есть. Быть может, это Бэй из лучшего мира присматривал за ней глазами своего сына? Питер выглядел странно-разочарованным, что придало Венди немного сил: ей и раньше нравилось не оправдывать его ожиданий. — Приходи в «Granny's Diner», завтра у меня там смена до четырех, — и в его голосе не было и капли заинтересованности в том, чтобы она пришла. А Венди в этот момент хорошо знала только две вещи: Первое. Она избавится от чертовой юбки. Второе. Она обязательно придет. — Иди. Твой рыцарь уже заждался. На этот раз отступил он. Со свойственной ему медленной, животной манерой в движениях, он стал отходить назад, не переставая смотреть на нее. Даже ни разу не запнувшись, будто и на затылке у него были глаза. Будто ему и магия никогда не нужна была, чтобы чувствовать лес. — До встречи, Венди. И собственное имя из его рта звучало для нее проклятьем.

***

Стоило ему поймать ее, как он ощутил дежавю, которого раньше с ним не случалось, но зацикливаться на этом не стал. Вначале Питер хотел уйти незамеченным, но ее юбка сработала для него, как красная тряпка для быка: ткань развевалась на ветру подобно американскому флагу напротив департамента шерифа Сторибрука. Только была она скорее символом революционной борьбы, чем правосудия или величия нации. Питер ненавидел революции. Ненавидел бунты и восстания. Вместо того, чтобы бороться со старым миром, он предпочел бы построить новый из ничего, по своим правилам, но стоило признать очевидное: на планете осталось не так много мест, где бы это было осуществимо. Откуда в его голове рождались подобные мысли, Питер не знал, но догадывался, что все крылось в той части его жизни, которая оставалась ему неизвестна. Пока неизвестна. Ее покрасневшее лицо показалось ему забавным, хотя он и на дух не переносил: ни сальные шуточки Алекса, ни то, как вызывающе одевалась и вела себя Руби, флиртуя не только с парнями, но и с некоторыми девушками тоже. Возможно, причина его незаинтересованности в отношениях крылась в том, что Питер и себя-то знал кое-как, и поиск информации, изучение мира отнимали большую часть его времени, а все представительницы женского пола, которых он знал, были навязчивыми и, тем самым, вызывали только раздражение. Или в том, что слава о нем, как о нарушителе общественного порядка и просто мерзком парне, делала его в глазах жителей Сторибрука аутсайдером и не вызывала у подавляющего большинства желания сближаться. Правда находилась где-то посередине. И все-таки с Венди (имя было некрасивым, каким-то детским — Питер не мог представить себе взрослую женщину с таким именем) все было как-то не так. Она не обходила его стороной, пусть и замирала перед ним иногда как напуганный кролик, но у нее и к миру доверия не наблюдалось особого, хотя на слабоумную похожа не была. Может, мормонка? Чем отличались мормоны от всех остальных, Питер не представлял. Алекс как-то раз что-то про них рассказывал, но он не слушал. Может быть, зря. Иногда Питер замечал пунцовые лица у девушек, ужинающих в «Granny's Diner» со своими бойфрендами, но с такой реакцией на себя сталкивался впервые (на своей памяти). Пару раз он даже подслушивал, чтобы понять, какие нелепые вещи превращали девиц в помидоры, и это были такие банальности, как: «ты прекрасно выглядишь», «мне с тобой так хорошо», «я люблю тебя». Суть была проста и понятна: сказать что-то такое, что сказал бы главный герой мелодрамы или любовного романа — и то, и другое вызывало у него отвращение, но это мистическим образом располагало к себе женщин. Ради эксперимента следовало попробовать на Мышке, другая такая возможность могла не скоро представиться. Оставалось только придумать, что сказать. Из такого, за что можно было бы зацепиться, была только красная юбка. Питер мысленно подобрал другие ассоциации к этому цвету, на ум пришли: ярость, кровь, огонь. Он любил огонь. И эта мысль была какой-то странно манящей, увлекающей за собой в темноту. Он наклонился к ее уху и прошептал: — Эта юбка тебе идет. Отступил, чтобы посмотреть на неё — своими глазами увидеть багрянец на щеках. Но, видимо, где-то все-таки просчитался.