vacation

Перед поездкой в Европу, Джин сказал Чимину, что в Цюрихе стоит обязательно забраться на гору Утлиберг. Самая короткая тропа на вершину по времени занимает 40 минут и широкая дорожка из гравия оказывается очень крутой. Тэхён устаёт быстрее Чимина. Всё-таки под футболкой у него гораздо меньше мышц, нежели у Пака. Сюда бы Чонгука, и впервые в истории городка вершину бы покорила мускулистая свинка. Тэхён коротко посмеивается своим размышлениям и заметно отстаёт от Чимина. — Чимин-и! — зовет он, останавливаясь, — передохнём? Чимин возвращается и протягивает приятелю бутылку воды, перед этим заботливо открутив крышку. — Воздух становится холоднее, — говорит Пак, запрокидывая голову назад. Вокруг сплошной лес, наполненный птичьими распевами и шорохами листьев. Такое спокойствие не ощущалось очень давно. Чимин наслаждается каждой секундой, смотрит на Тэхёна, у которого по губе стекает полоска воды и каплей застывает на подбородке. На нём снова слишком мало одежды для вечерней прогулки в горы. Чимин берётся пальцами за края тэхёновой рубашки и застегивает на все пуговицы. Но всё равно ведь замёрзнет. — Дурень, — вырывается у него вслух. Тэхён всё ещё держит горлышко бутылки у рта и неотрывно глядит на Чимина. Тот так скоро краснеет под его взглядом, что это всегда удивительно. У Тэхёна дрожит кадык и пить больше не хочется. Хочется Чимина. Да так сильно, что посреди стремящейся вверх дороги на вершину горы, где температура воздуха снижается до десяти градусов, Тэхёну жарче, чем под палящим солнцем Флоренции. — Ты будешь со мной встречаться? — спрашивает, потому что нужно знать. Чимин застегивает последнюю пуговицу, приглаживает ворот рубашки и едва заметно улыбается, рассматривая набухшие под кожей паутинки вен над ключицами. У Тэхёна тело какое-то кукольное с этими его острыми плечами, торчащими косточками и россыпью родинок повсюду. А тонкая, и совершенно бесполезная при такой погоде рубашка поднимается ветром и оголяет молочный живот. Чимин стягивает с себя куртку и накидывает на эти ненастоящие, игрушечные плечи. Отвечает: — Если мы доберёмся до вершины. Он не знает, зачем ставит условие и нужно ли оно вообще, когда всё и так понятно. А Тэхён выпрямляется, бросает бутылку с водой в рюкзак и берёт Чимина за руку. Разводит в стороны чиминовы пальцы своими и сцепляет в нерушимый замок. И тянет быстро-быстро вперёд, чтобы поскорее. Чтобы Чимин не передумал. А там, на верхушке вид, от которого голова пустеет и мысли далеко за облака. И ещё закатное небо — такой чистоты и ясности, что болят глаза. Тэхён прибегает, тормозит подошвами перед краем и отчётливо слышит во рту металлический привкус собственных легких. Оборачивается к Чимину, который с влажной испариной на лбу и такой красивый, что хочется напиться, до потери сознания выплакаться, а потом всю жизнь целовать, обнимать и говорить о любви. И Тэхён начинает с последнего: — Люблю. Тебя. Ветер воет, кричит, может даже матерится, а тэхёновый шёпот врезается в чиминовы губы и остаётся на них горячим дыханием с отголосками мятной конфеты, которую Тэхён съел меньше часа назад. У Чимина мурашки от родного запаха и совсем немножко от холода, потому что одним тэхёновым дыханием не согреешься. Он забирается под собственную куртку, которая на младшем, как влитая и оставляет ладони на коже, сминая бока. Так здорово. Так лучше всего. Дрожь в теле, немножко любовного томления, предвкушение прикосновения сухих губ на лице, одно оранжевое небо и Ким Тэхён, неловко признающийся в любви так далеко от дома, но так близко к чиминовому сердцу. Спускаясь с горы, под чёрным небом и жирными звёздами можно услышать как город дышит. Тэхён держит Чимина за руку, поглаживая косточки замёрзших пальчиков, иногда поднимает к своим губам и горячо дышит. Кольца запотевают, а Чимину и правда становится теплее, хотя бы потому что Тэхён пытается. У них всегда это было — какая-то ненормальная связь друг с другом, желание проникнуть под кожу и там выцарапать: «моё. не трогать. не прикасаться». Не хватало только слепого прыжка в одно хрустящее и бесцветное возможно, чтобы теперь с душой в пятках и с поцелуями в любимые плечи. — Я тоже, — откашливается Чимин, глядя перед собой. От губ расходится белый пар, растворяясь. Температура падает. Тэхён бы тоже упал, если бы Чимин не держал его за руку. Он знал, знает. Но слышать чиминов голос, подтверждающий мысли — бесценно. У Тэхёна перед глазами проносятся две недели их путешествия: вот первая ссора в отеле Праги; вот Тэхён болеет, пропуская возможность прогуляться с Чимином по вечернему Будапешту; вот Чимин лежит на коленях и от него пахнет мокрым песком, а солнце бьётся в глаза и они слезятся; вот первый поцелуй и ночь кошмаров, потому что Чимин тогда не ответил; вот старый, каменный мост Вероны и чувства взаимны; вот первое свидание и теперь любимая чиминова рубашка; вот они идут за руки, спускаясь с горы с ужасно корявым названием, а Тэхён любит и любим. О большем страшно просить. И, по правде, не хочется.