Замысел

      Уилл распахнул глаза. А через мгновение понял, отчего проснулся.       «…аллаааааху акбар…»       Они были в Акабе уже две недели, а привыкнуть к орущему по утрам муле он никак не мог.       В комнате было жарко. К тому же просочившийся через входную дверь комар (на всех окнах отеля были москитные сетки) выпевал над ухом какую-то изуродованную арию царицы Ночи. Уилл вслепую, ориентируясь лишь на звук, хлопнул в ладоши, и на несколько блаженных секунд писк затих, но вскоре возобновился вновь. Паранойя уже давала о себе знать, то и дело создавая на теле щекочущее ощущение: будто переборы тоненьких лапок, переносящих тельце насекомого через препятствия из волосинок и капелек пота. Уши болели от напряжения, в попытке засечь местоположение насекомого и траекторию его полета, дабы атаковать вновь, но тут уж мешал сам Аллах. Или, вернее, адресованное ему завывание.       Уилл поводил руками вокруг. Он делал так при каждом пробуждении, и всегда одеяло, которое на самом деле являлось лишь пододеяльником, валялось комом в ногах или на полу. Накрывался им Уилл чисто для галочки — привык что-то удерживать за край на плече, обнимать что-то руками и ногами, а позже понял, что еще так можно скрываться от комариной бомбардировки. Правда, даже под тонкой хлопковой тканью в итоге становилось нечем дышать, да и от «арий» спасала она плохо.       Вентиляторов не осталось — все вентиляторы Ганнибал вынес из номера, так как от них можно было простудиться, а кондиционер был только в гостиной.       Каждую ночь, каждую чертову ночь (и плевать, что молитва извещает о рассвете) Уиллу хотелось вскочить с постели, выстрелить гранатометом в мечеть, заявиться в комнату к Ганнибалу и спросить: «Как ты, черт побери, спишь?!». А то, что он спал, Уилл не сомневался. Ганнибал имел поразительное свойство не просыпаться по пустякам — даже если б через его комнату пошли паломники из Мекки, он бы ухом не повел. Но стоило кому-то подкрасться, особенно с ножичком или, как сейчас Уилл, с подушкой…       — Ты, наконец, осмелился меня задушить?       Этот вкрадчивый голос в темноте наводил на разные мысли. Но «задушить» была одной из последних.       — У меня в комнате душно, — небрежно пояснил Уилл. — Я хотел проверить, как у тебя.       — У меня так же. Разумеется, если тебе кажется, что здесь прохладнее, я могу уступить тебе место…       — Серьезно?..       — …и пойти спать в твою комнату. — Закончил Ганнибал. — А вообще, в гостиной есть кондиционер. И диван там всегда свободен.       Это звучало как приговор. Хуже могло быть только заявление о том, что еще прохладнее в холодильнике, и он, кстати, тоже весьма свободен.       Уилл сжал подушку и молча пошел из комнаты. Вслед ему прозвучало «доброй ночи».       Утренний город привлекал Уилла намного больше ночного. Считается, что арабы — шумный народ (в этом их частенько сравнивают с итальянцами), но только не во время Рамадана: при свете дня по улицам бродили только туристы да разносчики прохладительных напитков. Ганнибал как-то рассказывал, что во время поста категорически запрещалось есть и пить в общественных местах, но туризм поменял приоритеты.       Уилл стоял на крыше отеля, куда выходил их номер, и, облокотившись на деревянную ограду, смотрел на море. Он курил. Ганнибал был, конечно, очень возмущен этой новой вредной привычкой, но Уилл тайно радовался, что это были сигареты, а не наркотики.       После неудавшегося самоубийства нужно было держать себя на плаву, а рутина — как-то, да заполняла жизнь. Уилл действительно считал курение рутиной. Потому что это то самое ежечасное дело, от которого невозможно отвертеться. С наркотиками было бы больше проблем: их сложнее достать, их сложнее скрывать… Конечно, эффект действеннее, но и никому не сказать посреди разговора: «Простите, я отойду на минуту, мне нужно вмазаться».       Ганнибал называл это зависимостью. Безусловно, он был прав. Но признать одну зависимость — сложно, стыдно, а две — практически невозможно. Курение было второй зависимостью Уилла. Первую же нельзя было просто достать из пачки и зажечь посредством зажигалки.       Уилл посмотрел на дымящийся окурок и подумал, что его нынешняя жизнь похожа на звериное чучело, набитое непогашенными окурками. Хмыкнув, он выкинул непотушенную сигарету за борт. Ганнибал называл это бескультурьем.       Они сидели в кафешке, располагавшейся на первом этаже отеля, и завтракали. Ароматный хумус, посыпанный цельными горошинами нута, зеленью и чесноком, и большая горячая лепешка. Ганнибал очень ловко ел руками — в его движениях присутствовала та самая изящная небрежность, присущая людям уверенным, которым не нужно стараться специально, чтобы выглядеть красиво. Уилл не страдал заниженной самооценкой, но не мог не восхищаться Ганнибалом, который, в отличие от него, не испачкал в оливковом масле большой палец правой руки. А как хотелось бы посмотреть, как кончик языка собирает остатки масла с шершавой кожи, как аккуратно обхватывают палец губы, посасывая и вбирая его глубже, глубже, глубже…       — Уилл, ты сегодня плохо ешь. С тобой все в порядке?       Уилл оторвал взгляд от рук Ганнибала и посмотрел ему в глаза:       — Все хорошо.       — Ты уверен?       — Абсолютно, — он улыбнулся. — Какие у нас на сегодня планы?       Ганнибал отер губы салфеткой и затем ответил:       — Сходим на базар. Если ты, конечно, не против.       Это можно было понимать как «ты, конечно, можешь попытаться возразить, но я уже все спланировал», и Уиллу чертовски нравилось «не возражать». Пока что нравилось.       — Я не против.       За время общения с Ганнибалом он побывал всяким: слепым, глупым, лгущим, мстящим, доверяющимся. Сейчас он был ведомым, и его это устраивало — он наконец-то мог полностью расслабиться. Все бытовые проблемы были на Ганнибале, досугом и распорядком дня занимался тоже он.       Уилл перестал принимать решения с тех пор, как удумал прыгнуть с обрыва. Стоило признать, что человек, пошедший на такое, не заслуживает даже права голоса, но Ганнибал каждый раз упорно интересовался его мнением. Сначала Уилл принимал это за пресловутую вежливость (которая оказалась неистребима даже в тюремных условиях), но постепенно до него стало доходить: нет, вежливость не может быть такой нежной. Ганнибал вежливо спрашивал: «Могу я посмотреть твои швы на щеке?» — и нежно обхватывал подбородок, вежливо предлагал сбежать в Иорданию, а затем с нежностью шептал: «Ты бы восхитительно смотрелся в ущелье Петры», вежливо желал приятного аппетита и украдкой бросал нежные взгляды, когда Уилл отправлял в рот первый кусок нового блюда. Вежливой нежностью была пронизана вся их жизнь: как сырный салат с ананасом и чесноком, одно давало сладкий сок, другое — кусало за язык. Экзотичные ощущения для вкусовых рецепторов были любопытны поначалу, но на третью-четвертую ложку интрига исчезала.       Уилл теперь хорошо знал Ганнибала. Оставалось только познать его полностью.       Арабский базар — это особый бренд ближнего востока. Энтузиазму продавцов можно было позавидовать: Уилл никогда не видел таких увлеченных делом людей.       «Бюстгальтеры за динар! Бюстгальтеры за динар!» — выкрикивал тучный бородатый араб, размахивая женским бельем, как помидорами; «Персики сирийские, берем сирийские персики!» — призывал за прилавком другой, с длинным носом и опущенными к вискам бровями (из жалости к его печальным чертам лица можно было приобрести целый ящик).       — В основном персики привозят из Израиля, — склонившись к Уиллу, негромко произнес Ганнибал. — Но в связи с политическим положением — в Иордании много палестинских беженцев — никто их покупать не станет, поэтому продавцы делают акцент на стране-экспортере.       Уилл кивнул в знак того, что принял к сведению предоставленную информацию, и в который раз умилился этой очаровательной манере Ганнибала — делать интересные ремарки, которые невероятно точно характеризовали предмет, нацию или внутреннюю политику страны.       Накупив винограда, слив и персиков, они покинули базар и пошли к шоссе, чтобы поймать такси. По дороге Уилл выуживал из пакета ягоды, закидывал по одной в рот и неспешно пережевывал, периодически косясь на Ганнибала — он знал, что тот этого не одобрит.       — Так можно подхватить гепатит, — Ганнибал стоял к нему спиной и всматривался в пыльную дорогу.       — Я проголодался, — парировал Уилл и был абсолютно честен, так как нормально позавтракать ему помешало оливковое масло, чужие руки и проклятое воображение.       Наконец, рядом с ними затормозило такси. Уилл переложил все пакеты в одну руку и потянулся к ручке задней двери (он всегда садился сзади, а Ганнибал — спереди с водителем. Это установилось естественным образом, как-то само собой), но по странному стечению обстоятельств Ганнибал сделал тоже самое. Самые кончики пальцев и костяшки, одно почти незасекаемое, мелькнувшее молнией, мгновение, судорога и горячий душ по внутренностям — от макушки до пальцев ног. Уилл сжал между зубов недожеванную шкурку винограда и сглотнул разом накопившуюся кисло-сладкую слюну. Захотелось курить.       Ганнибал, увидев, что Уилл внезапно замер, вежливо поинтересовался:       — Ты хочешь сесть спереди?       Уилл несколько раз моргнул, поняв только на третий раз, что перестал дышать.       — Я хочу курить, — ответил он с хрипотцой, на тон ниже своей обычной тесситуры, и втянул полный выхлопных газов воздух. Уши немного заложило, как при посадке самолета.       — Мне казалось, ты голоден.       — Так и есть, но это не отменяет… — шурша пакетами, Уилл всплеснул руками по мере своих сил. — Черт, да, я очень, очень голоден!       Он вложил в интонацию все, что мог, и теперь ощущал, как образовавшийся в груди узел — перекрученные легкие и пищевод — пульсировал и слегка ныл.       Ганнибал должен был услышать. Уилла он всегда не просто слушал, а слышал.       — Нужно было плотнее завтракать, Уилл, — с нежно-снисходительной улыбкой ответил Ганнибал — так обращаются к непослушным детям вместе с фразой «я же говорил». — Хочешь, заедем в ресторан?       Возможно, Ганнибал давал Уиллу последний путь к отступлению — так благородно, так вежливо.       — Нет, — твердо сказал Уилл. — Возьмем возле отеля пару сэндвичей с фалафелем и перекусим в номере.       Таксист нажал на гудок и раздраженно затараторил что-то по-арабски, голод, жажда и палящее солнце, видимо, накалили нервы. Ганнибал бросил ему через открытое окно пару фраз с жутким акцентом (язык ему не давался, хотя он этого признавать совершенно не хотел) и, ободряюще улыбнувшись Уиллу, сел в машину. Уилл незамедлительно, с каким-то остервенением, последовал его примеру.       Хорошо, что сзади было много места — пакеты отлично размещались рядом.

***

      — Ганнибал… — выдохнул Уилл и практически вплотную подошел к Ганнибалу сзади, пока тот стоял у кухонного стола, рассматривая содержимое пакетов.       Из них густо пахло фруктами, чего никогда не бывало в промозглом Балтиморе даже в летнее время, и на Уилла вдруг нашло кристально чистое понимание его расположения на отрезке бытия: сейчас — лучшая часть его жизни. И вовсе неважно, что он в бегах вместе с убийцей-каннибалом, в которого к тому же незаметно для себя влюбился.       У Уилла засосало под ложечкой. Волноваться было о чем: такая связь с космосом бывает несколько раз в жизни, спугнуть ее — плевое дело, удержать надолго — невозможно. Глаза неожиданно стали влажными от переполнявших мыслей и эмоций, захотелось расплакаться у кого-нибудь на плече, получить утешительную порцию бескорыстной нежности. Уилл с досадой понял, что сейчас ему не нужно никакого секса. Более того — для такого момента он просто противопоказан, как танк для цветочного поля. Уилл прекрасно осознавал, что лучшее, что он может сейчас сделать, это положить руки на плечи Ганнибала, нежно прошептать ему на ухо «спасибо» (жест все той же вежливости) и сесть за стол, чтобы приняться, наконец, за остывающий сэндвич. Но тут вместе с горячим южным ветерком в окно ворвалась молитва. Момент абсолютной ясности был утерян, как янтарная комната Екатерины во Вторую мировую.       После выбора такой метафоры, Уиллу только и оставалось, что сесть в танк и перемолоть «гусеницей» цветы.       — Ганнибал… — повторил он, но уже совсем с другой интонацией. — Почему ты всегда хотел именно меня?       Вопрос был донельзя двусмысленный и философский.       — Всегда? — хмыкнул Ганнибал, но не повернулся — продолжил крутить в руках сливы.       — Всегда, — серьезнее, чем хотелось, подтвердил Уилл и понял, что, переспросив первую часть предложения, а не вторую, Ганнибал предпочел все же философию, а не двусмысленность.       Хотя его философия всегда была двусмысленна. А двусмысленность — философична.       — А ты как думаешь?       — Перестань. Мы давно прошли этап «домысли сам, и получишь меня таким, каким хочешь видеть, а не каким я на самом деле являюсь».       — Да… Прости, Уилл. — Ганнибал, вздохнув, повернулся и облокотился на гранитную столешницу. — Потому что я всегда ждал того, кто будет похож на меня в той степени, чтобы понять и принять, и непохож настолько, чтобы оставаться интересным.       — Ты сам себе не интересен? — Уилл не смог удержаться от иронии.       — Мне интересно только то, что скрыто во мне от меня самого.       — Тебе нужно зеркало, которое будет тебе отвечать.       Ганнибал усмехнулся:       — Зеркало бы давно замолчало, согласившись со всеми моими высказываниями.       — Тогда — кривое зеркало?       Это было так правдоподобно, что Уиллу стало страшно от сказанного.       — Ты будешь есть фалафель? Он остынет и станет невкусным, — Ганнибал вежливо сменил тему.       — Ганнибал… — в третий раз произнес Уилл, неосознанно надеясь на сказочное чудо, и подался вперед.       Ганнибал сохранил непроницаемость лица и изящно выскользнул из тисков стола и Уилла.       — Я переоденусь. Приятнее ведь обедать в свежем костюме, не так ли?       Он покинул кухню, оставив Уилла наедине с запахом фруктов и воображаемым помятым цветочным полем.       Остаток дня прошел обыкновенно.       После обеда они отдохнули в гостиной за чтением (где в этой дыре Ганнибал доставал книги на английском было загадкой, ведь во время прогулок им не попадалось ни одного книжного магазина), провели дежурную проверку американских новостных сайтов, поужинали в номере мулухией в исполнении Ганнибала и вернулись в гостиную.       — Почему мы ни разу не ужинали в кафе или ресторане? — нарушил тишину Уилл, так как его снова стало охватывать неприятное, изматывающее волнение.       — Много народу, — оторвавшись от книги, пояснил Ганнибал. — Сейчас пост, есть и пить религия позволяет только после захода солнца.       — Что еще религия позволяет делать только в темноте?       — Пожалуй, курить.       — Мне повезло.       Ганнибал склонил голову к плечу и с укором сказал:       — Ты куришь постоянно.       — Я не об этом. Мне повезло, что ты не мусульманин.       Ганнибал посмотрел на Уилла долгим взглядом, а затем загадочно улыбнулся и снова углубился в чтение.       Они какое-то время сидели в тишине: Уилл на диване напротив длинного телевизора, Ганнибал — в кресле. Возле него стоял торшер на длинной ножке и напоминал швабру — только из хорошего дерева и с надетым сверху абажуром.       Уилл вспомнил про свою жизнь-чучело. Ему показалось, что дымилось оно чуть больше обычного, но предпочел не думать о том, с какого обрыва придется прыгать, когда чучело охватит настоящий огонь.       Уилл прокрутил в голове их с Ганнибалом разговор. Он любил это делать, но никогда не подключал воображение, чтобы заменить свои ответы на более остроумные: для этого он слишком ценил реальность. Он прекрасно помнил, как помнил не то или вообще не помнил, он прекрасно помнил, как галлюцинировал. Настоящая, никем не отредактированная память была бесценна, не стоило позволять собственному эго ее искажать.       Уилл откинул голову на спинку кожаного дивана. Он пришел к выводу, что первая — и основная — зависимость начинала тяготить. Он как пассивный курильщик, которому вроде было хорошо и так, но желание непосредственного контакта с сигаретой зудело, зудело, зудело… Необходимо было либо наклеить никотиновый пластырь (но ганнибалозаменителя в природе не существовало!), либо… попросить сигарету.       Уилл так резко поднялся с дивана, что закружилась голова. Он в два шага преодолел разделяющее его с Ганнибалом расстояние и опустился на подлокотник кресла.       — Что читаешь?       Он успел отсчитать долгие пять секунд, прежде чем Ганнибал ответил:       — «Искусство любви» Фромма.       — Ни за что на свете не поверю, что ты не читал. Я читал лет в девятнадцать.       — И я примерно тогда же. Перечитываю.       — Мне в свое время книга показалась наивной.       — Мне, в общем-то, тоже. Но сейчас я не так категоричен.       — Пропал подростковый максимализм?       — Скорее, переродился в скептицизм.       — Теперь у любви есть шанс подняться до уровня искусства?       — Любовь и есть искусство, Уилл. А искусство — любовь.       Дрожь прошла по телу Уилла, и он поймал себя на мысли, что обращение к нему по имени в самый ключевой момент беседы — для Ганнибала тоже искусство. Но больше невозможно было поймать ни мыслей, ни безумно стучащего сердца, ошалело пытающегося достигнуть скорости сердцебиения загнанного зайца.       Ганнибал снизу-вверх смотрел Уиллу прямо в глаза, и Уилла засасывало в эту медовую гущу с черным центром: черника в смоле для романтика-оптимиста, коричнево-оранжевая галактика вокруг черной дыры для читавшего Хокинга романтика-байрониста.       Уилл наклонился к Ганнибалу, опершись рукой о второй подлокотник, и приблизился настолько, что чуть не соприкоснулся с ним кончиком носа.       У Ганнибала была ухоженная, склонная к жирности кожа. Издалека сложно было определить его возраст, так как он обладал поджарым телом, чуть ли ни военной осанкой и практически незаметными морщинками на лице, которые обнаруживались только при близком контакте. Впервые так близко к Ганнибалу Уилл оказался на обрыве, и тогда он мог думать только о том, как ему чертовски идет кровь и какая это порочная, тянущая в бездну мысль.       Сейчас крови не было. Но близость напомнила то чувство густо растекающегося по внутренностям порока.       — Ты… собираешься ложиться спать? — горячо выдохнул Уилл, наблюдая блеск глаз Ганнибала.       Сейчас казалось, что при должном свете они могли стать ярко рыжими и заклокотать, запузыриться, словно лава.       — Я бы предпочел почитать еще, — невозмутимо ответил Ганнибал, но Уиллу почудилось, что он мысленно усмехнулся.       — Сколько еще?       — Точно не знаю… — он в серьезной задумчивости перебрал большим пальцем страницы книги.       — Мне тебя ждать?       — Нет.       Уилл похолодел и при этом ощутил прилив крови к щекам — разочарование и стыд в одном флаконе.       Достойных слов для ответа не нашлось. Находиться так близко к отказавшему было невыносимо, даже омерзительно, поэтому Уилл медленно, чтобы сохранить хоть какой-то остаток достоинства, поднялся с подлокотника и севшим голосом обронил:       — Тогда доброй ночи.       Он не помнил, как добрался до спальни, как разделся, погасил свет, лег на спину и накрылся тонким пододеяльником. Обнаружил он себя уже в таком положении — труп, готовый к погребению — смотрящим в потолок. По потолку плыли тени, и, хотя из приоткрытого окна раздавался галдеж высыпавших на улицу арабов, Уилл ощущал себя в полной тишине. В голове было пусто. Но когда он осознал это, мысли зароились, как осы, и принялись жалить куда-то в область груди и живота попеременно.       Уилл закрыл лицо руками.       «Потому что я всегда ждал того, кто будет похож на меня в той степени, чтобы понять и принять, и непохож настолько, чтобы оставаться интересным».       Он принял Ганнибала, но, очевидно, так и не понял. Либо понял, но понял не до конца, потому тот все еще оставался интересным. А интересно было непреодолимо, что именно скрывает Ганнибал под слоем дорогой ткани, каково его тело… Уилл ведь даже никогда не видел его рук выше локтей. Парадокс, не правда ли? Самый близкий человек, а какая-то несчастная Алана видела и то больше. Она видела Ганнибала целиком, она чувствовала его в себе, он скользил по ее лону — все быстрее, быстрее, быстрее…       Уилл шумно выдохнул и снова увидел потолок над собой. Его пах горел, а член стоял под пижамными штанами. Уилл мог бы подняться с постели и принять холодный душ, как делал раньше в Балтиморе (самоудовлетворение никогда не входило в разряд позволительного), но вместо этого запустил руку под пододеяльник, затем под резинку штанов и обхватил член.       Горячий… Ноющий… Пульсирующий…       Уилл стал медленно водить рукой вверх-вниз, представлять, что рука вовсе не его, что это Ганнибал, аккуратно закатав рукав кипенно белой рубашки, неспешно надрачивает ему, в каждый заход обводя влажную головку большим пальцем.       «— Мне тебя ждать?       — Нет».       Уилл беззвучно выругался от не вовремя пришедшего воспоминания. Нужно было срочно что-то придумать, иначе все возбуждение могло снова кончиться разочарованием и беспокойной неудовлетворенностью.       Его рука замерла на члене. Нет… Не его рука, рука Ганнибала.       — Продолжай, — прошептал Уилл.       — Нет, — ответил воображаемый Ганнибал.       И Уилл со всей силы дал ему пощечину. Он мог поклясться, что даже услышал звук шлепка, но разбираться было некогда — рука вновь заскользила по члену, только быстрее, жестче.       — Быстрее, Ганнибал, иначе я снова тебя ударю.       Скорость осталась прежней, поэтому Уилл выполнил угрозу. Щека Ганнибала горела от удара, челка выбилась из прически и падала на глаза. Нельзя было думать о реальности, нельзя, ведь разглядеть цвет щеки в темноте на самом деле невозможно.       Удар. Удар. Удар.       Рука двигалась в бешеном темпе, с диким остервенением, с животным стремлением к концу.       Кончил Уилл, до боли выгнув спину и задушено промычав что-то сквозь крепко сомкнутые губы. А когда острое наслаждение прошло и осталась только блаженная усталость, он отстранено подумал, что его никотиновая зависимость — просто ширма, маленькая слабость, служащая оттенением куда большей проблемы.       Но курить захотелось все равно.

***

      Возвращение в реальность было медленным и мучительным. Уилла — мокрого, потного — пропихивали сквозь игольное ушко, будто это был единственный проход в реальность. На задворках сознания слышались барабаны. Память мгновенно подкинула картинку полуразвалившейся копи: высокие потолки, резные колонны, бездонные колодцы… И какая-то безосновательная тревога. Что-то надвигалось.       Туман сна растворился полностью, как только Уилл ощутил свое тело. Оказалось, что он так и остался лежать на спине, с рукой, засунутой в штаны. Сперма склеивала пальцы, одежду и член.       Снова раздался барабанный бой, а затем зычный мужской голос:       «…я саем ваххед эддаем! Я саем ваххед эддаем!..»       Уилл с отвращением вынул из штанов руку и, стараясь не касаться простыни, поднялся с кровати. Он выглянул в окно: было еще темно, за время проживания в Акабе он никогда не просыпался так рано. В многочисленных бетонных домах, даже при свете дня неотличимых друг от друга, постепенно загорался свет.       Эта ночная побудка походила на какой-то масштабный древний ритуал, который горожане скрывали от непосвященных. Казалось, сейчас они начнут выходить на улицы вслед за барабанщиком и взывать к Аллаху, а на случайного свидетеля обрушат страшную кару. Возможно, даже сам Аллах запустит в Уилла молнией.       Уилл отвернулся от окна, посмотрел на свою руку и подумал, что его свидетельство — не самый страшный грех, за который на него может обрушиться кара господня. Его вообще не волновал какой-то сомнительный бородач на небесах. Тем более, он не собирался ему поклоняться. Если посмотреть на мир — полный жестокости, боли и крови — выходило, что на облаке сидел не кто иной, как Ганнибал. А вот это Уилла уже волновало, даже очень.       Он принял душ, вернулся в свою спальню, с треском оторвал от пододеяльника длинный клочок ткани, затем, немного подумав, оторвал еще один поменьше. Прикрыв бедра влажным махровым полотенцем, он вышел из спальни и застыл напротив двери Ганнибала, которая сейчас казалась пугающе-неприступной. Сердце ухало в груди и ушах, руки подрагивали, ночной барабанщик уже замолк — можно было все забыть, вернуться в кровать и накрыться с головой рваным пододеяльником. Жизнь бы снова потекла своим чередом: завтраки, прогулки, обеды, книги, ужины, беседы… Благодать и спокойствие — то, что Уилл так пытался создать вместе с Молли.       Он сглотнул и прикрыл глаза. Как можно быть спокойным, когда в организме дефицит никотина? Как можно спокойно сидеть в комнате, когда через стену, всего в паре метрах, лежит божество, заправляющее кровью и смертью в этом мире? Как, в конце концов, можно спокойно любить на расстоянии?! Петрарка был полным идиотом, если считал такую любовь высокой. Ее размер не имел значения, она была попросту ущербна, как человек без ноги.       Уилл открыл глаза. Стараясь не обращать внимания на шум в ушах, он надавил на теплую дверную ручку и, тихо ступая по ковролину, вошел в комнату.       Ганнибал спал на животе, его одеяло сползло до поясницы и обнажило спину. Бог доверял своему адепту.       — Все же задушить?       Уилл вздрогнул и крепче сжал клочки ткани в кулаке.       — В моей комнате… душно.       Ганнибал хмыкнул в подушку и двинулся, чтобы развернуться, но Уилл его остановил:       — Не шевелись.       Он сам от себя не ожидал такой повелительной интонации, но она придала ему сил. Одним рывком преодолев расстояние от двери до кровати, Уилл запрыгнул на Ганнибала верхом и прижал его руки к подушке. Тот дернул головой и прошипел:       — Уилл, одумайся. Что ты будешь делать один в незнакомой стране, не зная языка?       — Замолчи! Черт бы тебя побрал… Ты меня не слышишь! Не понимаешь!       — О, — усмехнулся Ганнибал. — Я тебя понимаю, как никто другой.       Больше он не смог сказать ничего, так как Уилл скрутил за спиной его руки, перевязав куском пододеяльника, а вторым куском заткнул рот.       — Тогда поймешь и это.       Уилл уткнулся носом в затылок Ганнибалу и глубоко вздохнул: он так близко, под руками, под грудью, под бедрами… Он чуть брыкается, но не сильно, как полузадушенный, которому только и остается, что пучить глаза и раскрывать рот. Ганнибал, вскидываясь бедрами, терся о член Уилла, или Уиллу хотелось так думать. Шорохи от возни возбуждали, отсутствие стонов и пошлых словечек наводило на мысль о священнодействии, а никак не о грубом изнасиловании.       Уилл, тяжело дыша, опустил голову ниже и осторожно поцеловал выпирающий позвонок у основания шеи. Твердый… Уилл приоткрыл губы и накрыл его полностью, три раза влажно погладил кончиком языка, слегка прикусил. Почувствовав, как под его бедрами сжались ягодицы Ганнибала, он не смог удержаться от стона. Уилл опускался ниже, не закрывая рта, распаляя кожу сухими губами и горячим дыханием, прижимался теснее, в итоге оказавшись полностью распластанным и, если бы не связанные руки, практически идеально соединенным с Ганнибалом: колено к колену, пах к ягодицам… Полотенце и одеяло создавали еще одну раздражающую Уилла преграду, поэтому он выдернул их из-под себя и бросил на пол. Абсолютная нагота Ганнибала стала приятным бонусом этой ночи, но Уилл был не в том состоянии, чтобы задумываться о причинах. Он испытал лишь мимолетное облегчение.       Он приподнялся на руках и посмотрел на свой член, находящийся в нескольких сантиметрах от задницы Ганнибала. Предвкушение было так сильно, что реальность вокруг начала терять свою четкость, превращаясь в патоку. Уилл прикрыл глаза, чтобы не видеть, как плавятся стены, и согнул локти. Он никогда не чувствовал настолько остро. Кожа на всем теле отмерла, все нервные окончания стянулись к члену. Уилл проскользил им между ягодицами, как по колее, и больно закусил губу, чтобы не кончить от такого простого действия.       Ганнибал под ним лежал смирно. Только дыхание его было тяжелым, а плечи дрожали. Уилл нежно, практически целомудренно прикоснулся губами сначала к одному плечу, затем к другому, обильно смочил слюной два своих пальца и, не подготавливая и не предупреждая, вставил их в Ганнибала. Тот задержал дыхание и приподнял бедра навстречу — то ли от боли, то ли от наслаждения.       Уилл начал медленное движение, оттягивая момент и таким образом придавая ему все большую значимость. Он стал врываться в Ганнибала резче, задерживая пальцы внутри на пару секунд, а затем вынимая их полностью. Ганнибал был давно разработан, готов к члену, но Уилл продолжал и продолжал трахать его пальцами. У него уже почти онемела рука, когда он услышал невнятное мычание в подушку.       Уилл остановился:       — Больно?..       Как жалобно это звучало из уст того, кто пытался насиловать.       Ганнибал отрицательно замотал головой и приподнял подбородок, намекая на кляп.       — Прости, — беззвучно, одними губами сказал Уилл. А затем плюнул себе в ладонь, наспех размазал слюну по члену и вошел одним резким движением.       Внутри Ганнибала было так умопомрачительно узко, что Уиллу показалось, он сейчас ослепнет. Он зажмурился, закусил губу еще сильнее, что оказалось бесполезно, ведь он мог чувствовать только там — в точке их непосредственного соединения. Уилл чуть отстранился, ощущая членом контраст температур — внутри и снаружи. И внутри было намного жарче.       Понимая, что долго сдерживаться не получится, он почти сразу взял быстрый темп, взлетая выше и выше, скапливая напряжение в чреслах, судорожно сжимая пальцы на руках и ногах. Где-то что-то скрипело, кто-то стонал, кто-то прерывисто дышал. Для него все смешалось. Это далеко, это на периферии, это — фон.       Уилл не знал, как долго вколачивался в Ганнибала. Понятие времени расплылось, оно перестало быть чем-то одинаковым и постоянным, оно меняло скорость и имело конец.       Уилл сделал последний рывок и кончил.

***

      — Уилл?       Уилл приподнял тяжелые веки. Он находился в спальне Ганнибала, лежал на его кровати, смотрел ему в глаза.       За окном уже были сумерки.       — Ты..?       — Что ты под этим подразумеваешь? — серьезно спросил Ганнибал и подложил себе руку под голову.       — Я тебя… развязал?       — Не совсем.       — Ты сам освободился?       — Да.       — Но… как?       Ганнибал улыбнулся.       — Неужели ты думаешь, я не в состоянии снять с себя какую-то тряпку? Я полагал, ты обо мне лучшего мнения.       Уилл долго всматривался в лицо Ганнибала, который выглядел очень самодовольным, и не понимал — сон все это или настолько странная реальность. Из того, что он сделал, не могло получится такое настоящее, не должно все быть так умиротворенно. Либо его воображение вновь не на шутку разыгралось, либо с ним играло божество на облаке.       Уилл протянул руку и осторожно коснулся щеки Ганнибала. Едва отросшая щетина покалывала пальцы и была реальнее реального.       — Ганнибал, — Уилл убрал руку и, приподнявшись, навис над Ганнибалом. — Что все это значит?       Он действительно не понимал. Было бы проще, если бы из него сейчас заживо вырезали легкие — заслужил.       — А значит это только одно... — Ганнибал приподнялся на локтях. — Таков мой замысел, Уилл. — И мягко коснулся его губ своими.       Таким счастливым и глупым Уилл себя еще никогда не ощущал.       Курить он бросил уже на следующий день.