Край этого мира

<...> Я сделан из смертного мяса, сэра — когда меня ранят, я истекаю кровью... Наверное, со стороны это даже смешно, — наблюдать за моими потешными гримасами, время от времени тыча в меня копьём, чтобы расшевелить, — и я смеюсь вместе с ними, смеюсь над собой… Видишь, как на моих губах играет прибитая гвоздями улыбка? В моей душе погребён маленький одинокий мальчик, который отчаянно верит, что за добро нужно платить добром — даже когда эбонит, засевший где-то в подреберье, с каждым вздохом убеждает меня, что мир устроен совсем по-иному. Мне часто вменяли в вину мою дерзость — то, как я смел вымазывать кровью чужую одежду и дорогие ковры. Кровоточить на бумагу куда безопаснее — в пьесы, в стихи, в отчаянно-злые письма; желательно — анонимно, ибо моё лицо и мой нрав не располагают к сочувствию. Кажется, что самой судьбой я лишён был права на исцеление. Если я прячу раны, то рано или поздно клеймлён лицемером, обидчивым и злонравным; неуступчиво-требовательным, эгоистичным и ждущим от окружающих слишком многого из того, что они не обязаны мне давать — и не хотят давать. Если не прячу ран, то тут уж, конечно, я изобличаю себя как позёра, манипулятора — и распоследнюю дрянь, слишком многое о себе возомнившую… Но есть ли разница, кричишь ты или терпишь, сцепив зубы, если тебя не слушают и не слышат? Не надо драматизировать, пробитое лёгкое — это пустяк! Я вытащил у тебя из пальца занозу две с половиной недели назад: мне не безразлично твоё благополучие!.. Когда истекаешь кровью на камни заброшенной родовой гробницы, — или даже на чей-то ковёр… — не так уж и важно, почему они проходят мимо: главное, что проходят, а иногда не стесняются походя пнуть. Заслужил? Возможно. Я театральщик, позёр — и лицемер… Да, я перемерил множество лиц, потому что моё подлинное лицо безобразно — голые кости вспарывают его цепочкой бритвенных рифов. Видишь, как копошатся в провалах глазниц жирные белые черви? Я безнадёжно слеп и оттого верю лишь тому, что могу ухватить руками — когда перестаю подменять серединный мир миром, что был возведён в пучинах моего разума. Моё лицо омертвело — слишком много гвоздей, — но, не иначе как в качестве компенсации, в моей груди бьётся слишком живое сердце. Я шучу, что неудержимо влюблён в любовь, влюблён во всех её проявлениях — и в этой шутке слишком много змеиной правды.

Я люблю безоглядно врастать в прежде чуждую душу,* Забывая о том, что не всякий подобному рад; Я и сам бы забыл — о себе, о других… но послушай! В том, что жаден до близости — так ли уж я виноват?

Вырви мне сердце, носи ожерельем, и я буду улыбаться, смеясь над самим собой — до поры. Бумага впитает любую кровь, но я не из тех рабов, что умирают — у меня ещё слишком много чистых листов... Читать мои жалобы — неблагородное дело, но я тебе искренне благодарен, друг мой. Политик во мне давно уж сожрал с потрохами простого мера, имеющего право на частную жизнь. Нет, я не имею права даже погоревать о личных обидах — не сейчас, когда Дом так остро нуждается в том, чтобы кто-то прокладывал новый путь, а я своими руками убил единственную альтернативу... Спасибо, что позволяешь мне выпустить гной, вытравить остатки заразы — не отравив колодца. Край этого мира сделан из мечей, но пока у меня есть такие друзья, как ты, всё — даже гибель богов и крушение несокрушимых устоев — становится преодолимым. <...>

Из частной переписки Индорил Ратиса Дареса от 3Э 428; автор неизвестен