he's mine, i'm his

kagrra – shizuku

Колокольчик на двери звенит так тихо, что вошедшему в помещение довольно большого цветочного магазина молодому человеку приходится несколько раз постучать по столу и даже прикрикнуть, чтобы на него обратили внимание, и из подсобного помещения высунулась слегка растрепанная девушка с миловидным лицом, запачканным землей. - Добрый день, - улыбается она. - Могу я Вам чем-то помочь? - Можете, - Сехун давит в себе желание закатить глаза и проглатывает слова о том, что это, вообще-то, ее работа. - Мне нужна глициния. - Вам на посадку или, может, вы хотели бы в вазоне в подарок? - На посадку...наверное... - Это хорошо, потому что отводков у нас все равно сейчас нет, все как раз в это время делают обрезку, но черенку нужно время, чтоб укорениться, - Господь, как же много она говорит, но почему-то с каждым произнесенным словом это раздражает все меньше. Магический голос? Или от этого аромата слишком большого количества цветов у Сехуна кружится голова и помутняется рассудок? - Семенами, конечно, сложнее высаживать, но это же так волнующе - вырастить дерево с нуля! А когда она впервые зацветет, то это будут просто неизгладимые впечатления! Хотя о чем я говорю, Вы наверняка видели это своими глазами. - Только если во сне, - фыркает Сехун. - В том самом сне? - в голосе девушки слышится благоговейный трепет. - А это уже не Ваше дело. - Простите, отец все время ругает меня за неумение держать язык за зубами, - она премило складывает руки у груди в извиняющемся жесте, и из Сехуна будто выветривается вся злость. Да что же такое с этой девицей? Он слишком неадекватно на нее реагирует. - Так Вы согласны на семена? Или подойдете в конце месяца за отводками? - Если честно, я без понятий, как высаживать ее, при любом варианте. - Я могу написать Вам подробную инструкцию. - Вы можете помочь мне ее посадить, - Сехун опирается локтем на стол и с интересом следит за реакцией. - Это звучит как самое странное приглашение на свидание в моей жизни, - девушка не смущается, не прячет глаза за челкой и наклоном головы, не издает глупых смешков, лишь улыбка плавно перетекает из дежурной рабочей в радостную. - Считайте, что это оно и есть, - Сехун уже и сам не может контролировать мышцы лица, что зеркально повторяют мимику собеседницы. - А Вы знаете, что глициния на языке цветов означает "я привязываюсь к тебе"? - рассказывает она, когда Сехун встречает ее вечером после работы. - Красивое значение. - Да, - девушка снова улыбается своей непередаваемой улыбкой, что в разы прекрасней цветения глицинии, и, кажется, Сехун влюбляется, когда она несмело переплетает их пальцы на какие-то доли секунды перед прощанием. - В столь почтенном возрасте так себя вести...Стыдно должно быть! - Ты низвергаешь меня в пучины отчаяния и ждешь адекватного поведения? - развалившийся на диване в царской позе О Сехун театрально прикладывает ладонь ко лбу и потрясает в воздухе открытой спозаранку бутылью водки. - Меня не будет всего месяц, - немолодая уже женщина, не обращая внимания на демонстративные стенания, продолжает паковать вещи. - Бросаешь на произвол судьбы! На попечение какого-то юнца! Просишь вверить свое хрупкое тело в его руки! - Чонин отлично сможет присмотреть и за домом, и за тобой. А твое тщедушное тельце никому не сдалось. - Без ножа режешь! Твой племянник может быть хоть ангелом во плоти, но это не отменяет того факта, что ты вынуждаешь меня провести бессчетное количество дней в обществе абсолютно незнакомого человека. - Месяц, Сехун! И меня ты тоже когда-то не знал. - Ой, ты еще времена динозавров вспомни, - Сехун выпадает из своего образа королевы драмы, окончательно растекаясь по софе унылой лужицей. - Тебе обязательно ехать? - Нет. Но я хочу. Сехуну остается только сдавленно кивнуть и свернуться калачиком на диване, прикрывая вечно мерзнущие ноги халатом в лучших традициях Хью Хефнера и выпуская из рук опорожненную наполовину бутылку, отстраненно глядя, как прозрачная жидкость выплескивается на пол. Он открывает рот, чтоб извиниться перед тетушкой и за свое нежелание отпускать от себя одного из двух людей, которые способны терпеть его выходки, и к которым он сам испытывает теплые чувства, и за разлитый на дорогущий ковер алкоголь, который теперь придется вымывать. Только не ей, племянничку, имя которого Сехун не потрудился запомнить. А плевать на него, пусть привыкает. - Чонин, помоги мне занести вещи в машину! - кричит тетушка, с трудом выволакивая массивный чемодан в коридор. - То есть, по-твоему, я даже на это не способен? - тут же вскакивает с места оскорбленный Сехун. - А ты иди и приведи себя в божеский вид. Хотя бы просто оденься! Сехун абсолютно по-детски показывает язык и, нарочито громко топая, уходит наверх в свою комнату, пропуская момент, когда его невольный сожитель на ближайшие тридцать дней впервые переступает порог его дома. И, как человек воспитанный, он помогает подняться по ступенькам только подъехавшему Чунмёну. - Наша актрисулька погорелого театра уже закончила свое выступление? - интересуется он у женщины, пока она уже по привычке начинает готовить ему травяной чай. - С минуты на минуту ожидаем развязку. Сехун как раз спускается на кухню на этот раз одетый в растянутую футболку невнятного серо-коричневого цвета и донельзя драные джинсы. Чонин же ровно в этот момент выходит на улицу и, судя по доносящимся голосам, вступает в диалог с Бэкхёном - внуком Чунмёна, что вынужден каждый раз подвозить своего ворчливого, периодически впадающего в откровенный маразм дедулю к его не менее ебанутому лучшему другу. Столкновение лицом к лицу и знакомство откладывается еще не неопределенное количество минут. Хозяин дома молча подходит к холодильнику и вытаскивает бутылку на замену недавно разлитой и томатный сок - пить чистый алкоголь с утра пораньше хорошо для драмы, но тяжеловато для желудка и печени, пусть привыкшим и не к таким нагрузкам. - Кровавая Мэри - это не завтрак, - тут же упрекает его тетушка. - Теперь завтрак, - уже смешавший коктейль, Сехун кидает в стакан веточку сельдерея и плюхается на стул, немигающим взглядом уставившись в стену. - Когда ты перестанешь дуться? - Когда ты вернешься из своего отпуска, - последнее слово Сехун буквально выплевывает. - Детский сад, ей-Богу, - качает головой женщина. - Милый, будь добр, прикинься хоть на минуточку нормальным человеком. - Слишком дохера ты от меня хочешь, - пытается огрызнуться Сехун, но тут же получает подзатыльник. - Чонин, иди сюда, я вас познакомлю! - снова зовет племянника тетушка. В помещение вплывает, иначе не скажешь, довольно высокий смуглый парень с растрепанными каштановыми волосами и красивым лицом, на котором застыла маска то ли сонливости, то ли желания свалить отсюда куда подальше. Он не тушуется под сканирующим взглядом Сехуна, лишь наклоняет голову, с легким интересом разглядывая окружающую обстановку и самого хозяина дома. - Итак, Сехун, это Чонин. Чонин, это Сехун. - Оч-чень приятно, - с трудом выдавливает из себя Сехун, потому что пальцы женщины слишком сильно сжимают его плечо. - Мне тоже, - а вот племянничек безмятежно улыбается, даже лицемерием не пахнет. - Я надеюсь, что вы поладите. Водитель такси уже начинает сигналить, хоть ему и щедро доплатили за ожидание, и вся компания высыпает на улицу. Женщина треплет волосы Бэкхёна, обнимает Чунмёна, чмокает в щеку Чонина, шепча на ухо, видимо, последние наставления, и лишь в конце подходит к Сехуну. - Месяц пролетит быстро, ты и не заметишь. - Замечу. - Чонин хороший. И ты тоже хороший, Сехун. Просто дайте друг другу шанс. Тетушка крепко прижимает его к себе на прощание, и Сехуну едва удается сдержать слезы. Ему приходится даже впиться зубами в щеку, когда женщина занимает место на заднем пассажирском и с теплой улыбкой машет всем. - Ну, я, пожалуй, тоже поеду. - А чего приезжал тогда вообще? - возмущается Сехун. - Проследить, чтоб ты не вцепился ей в ноги с орами, что никуда не отпустишь. - И отпиздить палкой, если бы это все же случилось? - Именно, мой друг, - Чунмён довольно похлопывает Сехуна по плечу. Бэкхён уже начинает подгонять дедушку, безостановочно вереща что-то о том, что у него свидание всего через два часа, и он не успеет собраться, приедет на встречу страшным, и некий Чанёль его сразу же бросит. Поскольку Сехун в этот день избиение тростью не заслужил, Чунмён с удовольствием отыгрывается на внуке, пару раз ощутимо ударяя его по бедру. Чонин, как все еще приличный и воспитанный мальчик, помогает Чунмёну сесть в машину, за что получает заблаговременную поддержку во всех их будущих конфликтах с Сехуном. Машина отъезжает от дома, постепенно стихают доносящиеся из салона переругивания, музыка, потом и шум колес, и между застывшими каменными изваяниями Сехуном и Чонином повисает тишина. - Как мне лучше обращаться, на "Вы" или на "ты"? - довольно безразлично интересуется Чонин, разрывая неловкое молчание. - Как тебе будет удобней, - жмет плечами Сехун. - Что входит в мои обязанности? - Не знаю. Просто быть? - Сехун поудобней перехватывает стакан и обнимает себя руками, уходя в дом, прячась от еще промозглого весеннего ветра и ничего не понимающего взгляда Чонина. - Осмотришь дом сам? Мне...мне нужно работать, - бросает он, даже не оборачиваясь. В коридоре он запинается о спортивную сумку с вещами Чонина, а потому до кабинета несется почти бегом. Закрыться сейчас кажется самым лучшим вариантом, потому что Сехуна кроет приступами паники, и сдерживать рыдания становится практически невозможным. Он слишком отвык от людей, не входящих в его привычный круг общения, он слишком их боится, но в то же время он знает, что если бы его оставили совсем в одиночестве, то он бы повесился в лучшем случае на второй день - тишина всегда его пугала. Нужно просто по максимуму избегать личного контакта с Чонином, представляя, что весь бытовой шум создает любимая тетушка. Сехун вливает в себя сотню грамм из запрятанной между книгами бутылки коньяка, вытирает слезы, пару раз хлопает себя по щекам, приводя в чувства, и включает компьютер, чтобы действительно уйти с головой в работу и хоть немного отвлечься. Чонин заглядывает к нему только в районе обеда с вопросом, что лучше приготовить, но Сехун лишь вяло отмахивается, не отрывая взгляда от монитора. Чувство голода у него в принципе притуплено, и он начинает ощущать его лишь день на третий без еды, из-за чего тетушке не раз приходилось чуть ли не мордой его в тарелку тыкать. Ожидать такого же от Чонина было бы немного странным, ведь они только что познакомились, и рамки общения еще не определены, да и, по решению Сехуна, не будут. Они просуществуют месяц рядом, тетушка будет спокойна, Сехун не вскроется от одиночества, в каком выигрыше будет Чонин, немного непонятно, но, как минимум, заработает неплохие деньги за не самую сложную работу. Когда перед Сехуном плюхается блюдо с сэндвичами, он едва не подскакивает на месте. - Я не знаю, может, ты что-то из этого не ешь. Если что, ты скажи, я переделаю. Но поесть тебе надо, обязательно, - племянничек неодобрительно косится на полупустую бутылку, но никак не комментирует - рамки же. - С-спасибо, - кивает Сехун и неуверенно берет с тарелки один треугольничек, надкусывая его, и возвращая свое внимание к уже скачущим в глазах иероглифам текста, что он должен перевести до завтра. Но Чонин не спешит уходить, наоборот присаживается на диван, давя своим пристальным взглядом на Сехуна. - Что? - Я правда слабо понимаю, что входит в мои рабочие обязанности. Чем занималась тётя? Готовила, стирала, убирала? - Она не моя домработница, - морщится Сехун. - Но она же получает за это деньги, то есть... - Она не моя домработница! - уже громче повторяет Сехун с явным угрожающими нотками в голосе. - Немного неправильно считать своих друзей прислугой, согласись. - Так я тоже должен стать тебе другом? - Ты мне ничего не должен, мальчик, - ставит точку в этом разговоре Сехун, а потом еще долго смотрит на закрывшуюся дверь, с какой-то обреченностью понимая, что игнорировать друг друга у них с Чонином вряд ли получится. Когда Сехун просыпается утром все за тем же рабочим столом, часы показывают угрожающие 11:56, в то время как сдать перевод статьи Сехун должен до полудня, иначе ему грозит выволочка от начальника, который в два раза младше его самого, но почему-то считает, что, если Сехун выглядит на двадцать с хвостиком, то и обращаться с ним можно как с нерадивым юнцом. А Сехун ведь даже не помнит, успел ли закончить вчера работу, и если учесть еще, что пришел в себя он мордой в клавиатуру, то сейчас страшно даже выводить ноутбук из спящего режима и проверять, что его лицо успело сотворить с текстом. На удивление, все оказывается нормально: текстовый файл закрыт, сохранен и закончен, поэтому Сехун может смело забить на вычитку - все равно все это еще не раз будет корректироваться - поблагодарить небеса за автопилот, который выполнил все необходимые действия, когда разум уже отключился, и скинуть статью на почту фирмы ровно в 11:59 с громким криком в пустоту: "Выкуси, сука!" До кухни он идет разве что не пританцовывая и слегка опешивает, когда видит там сидящего за столом, уткнувшись в телефон, Чонина, даже не успевая сменить донельзя довольное выражение лица на пренебрежительное. - Завтрак? - вежливо спрашивает Чонин. - Шампанского! - в конце концов, ломать комедию и показательно дуться Сехун не видит смысла, к тому же он находится в своем доме и волен вести себя так, как ему комфортно. Сейчас в список его желаний, как и каждый божий день, входит банальное напиться. - Составишь компанию? - Сехун вытаскивает из бара бутылку и два бокала. - Я не пью, - качает головой Чонин. - Совсем? Скучный ты, мальчик, - Сехун жмет плечами и перемещается в гостиную, дабы предаться пьянству и лени. Второй раз за день Сехун выпадает из сна прямо на диван посреди большой комнаты, который идеально вписывается в интерьер, но спать на нем - сущий ад, так что из горла Сехуна вырываются хриплые стоны присущие его настоящему возрасту, когда он пытается принять сидячее положение. За окном темно настолько, что разглядеть циферблат часов не представляется возможным, но по ощущениям, если еще не за полночь, то уже к ней близится. Кажется, четвертая бутылка шампанского была лишней. Кажется, пора в принципе поумерить свою страсть к алкоголю, ибо засыпать в непредназначенных для этого местах грозит перерасти в очередную вредную привычку. Когда Сехун, все так же кряхтя, поднимается с дивана, с его плеч спадает плед, а по телу тут же пробегает озноб, и он спешит закутаться обратно в теплую ткань. Сехун готов разразиться криком на весь дом, когда, выйдя в коридор, обнаруживает входную дверь раскрытой, но улавливает аромат жженого табака, слышит шипение музыки - не иначе в наушниках играет - и выглядывает на улицу, чтобы найти примостившегося на ступеньках Чонина с сигаретой в зубах. - Не пьешь, но куришь? Это странно, - неожиданно для себя Сехун присаживается рядом на корточки. - Почему же? - парень вытаскивает из ушей капельки и обращает свое внимание к собеседнику. - Не знаю. Я встречал множество людей, которые пили, но при этом никогда не курили, а вот наоборот как-то не доводилось. - Буду, значит, первым в твоей жизни, - неловко смеется Чонин. - Спасибо, - произносит Сехун невпопад, чуть приподнимая концы пледа, дабы наглядно продемонстрировать, за что благодарит. - Всегда пожалуйста, - Чонин тушит окурок о землю, но прихватывает с собой, чтобы выкинуть в мусорку в доме, потому что урн на улице не предусмотрено. Сехун ловит себя на мысли, что надо будет купить хотя бы пепельницу, а может и у него где-нибудь на чердаке завалялась. - Спокойной ночи? - слегка боязливо произносит он, когда приходит время разойтись у лестницы. - Спокойной ночи, мальчик, - улыбается Сехун, потому что в темноте не видно. Утро встречает Сехуна ароматом сваренного кофе и выжатых апельсинов, и желудок начинает жалобно урчать еще до момента, как хозяину дома удается продрать глаза. До первого этажа он доходит исключительно на ощупь, ведомый шкворчанием еды на сковороде, и как только он доскребается до кухни и занимает свое место за столом, перед ним приземляется стакан с соком. - Без водки, ты уж прости, - голос Чонина пропитан смехом, но Сехуну лень даже огрызаться в ответ, он делает пару глотков освежающей жидкости и, довольный, растекается по столу. - Доброе утро, - а вот присутствие у него дома Бэкхёна это вполне повод открыть глаза. - Ты что тут делаешь? - Так как обычно, дедушку привез. - А где он сам? - Заявил, что наша компания его тяготит, и засел на веранде с газетой. - А. Ясно. Вы общайтесь, общайтесь, - Сехун машет на молодежь рукой и принимается за любезно поставленный перед ним завтрак. - Ты рассказывал про Чанёля, - напоминает, на чем они остановились, Чонин. - О! Чанёль просто замечательный, но мне кажется, немного не то, что мне нужно. - Думаешь, он не твой соулмейт? - Ну, было б странно встретить его до момента, когда мне приснится сон, так что в этом плане я абсолютно уверен, что Чанёль не тот. Но по большей части мне плевать на это, - лепечет Бэкхён, не прерываясь даже на то, чтобы прожевать засунутый в рот тост. - Родственные души - полная фигня. Кто вообще подбирает эти пары? По каким критериям? Лично я сам планирую выбрать человека, с которым проведу весь остаток своей жизни, - Сехун, до того не особо вслушивавшийся в разговор, невольно фыркает. - Мои родители не были соулмейтами, - признается Хань, когда они валяются на расстеленном на крыше пледе, пуская в воздух колечки дыма. - Правда? - Сехун искренне удивлен, но ему слишком лень выражать эмоции. - Ага. Поэтому я не особо верю во всю эту хрень с родственными душами. Человек сам выбирает, с кем ему быть, а Вселенная может подавиться своими идеальными вариантами, - Лухань приподнимается на локтях и нависает над своим парнем. - Я тебя выбрал. Они целуются с упоением, и по щекам Сехуна струятся настоящие слезы счастья, потому что, он уверен, в этот раз все точно сложится, как надо. Не проходит и месяца, как Лухань бросает его ради человека, с которым он по-настоящему связан. А Вселенная смеется и над ним, и над Сехуном, что посмели наивно поверить, будто могут бороться с ней. - Единственное, - продолжает Бэкхён, - мне бы хотелось уже поскорее увидеть этот чертов сон, чтоб мое время остановилось до того, как у меня начнут появляться первые морщины. Как же повезло Сехуну в этом плане! - завистливо вздыхает он, а сам Сехун лишь закатывает глаза. - Повезло? - не понимает Чонин. - Я знаю его с самого своего рождения, и за все эти годы он не постарел ни на один день. Мне тоже хотелось бы так. - Ты соображаешь, о чем говоришь? - в голосе Чонина отчего-то прорезается сталь. - Ты не прожил ни дня с замершим временем, не имеешь ни малейшего представления, о каком аде так мечтаешь. Я бы на твоем месте молился о том, чтоб встретить того самого человека сразу после того, как увидишь о нем сон, а не прозябать жизнь в подвешенном состоянии, когда еще не робот, но уже не полноценный человек, - Сехун откладывает от себя столовые приборы и заходится в аплодисментах. - Мальчик, ты определенно вырос в моих глазах. Оказывается, чтоб свести общение с Чонином к минимуму, нужно было просто изменить первоначальное настроение их отношений с минуса на плюс. Чонин и правда хороший, он стойко игнорирует весь фарс, которым можно назвать поведение Сехуна, не огрызается на прижившееся обращение "мальчик", выполняет даже самые бредовые поручения, если они не касаются алкоголя - по этому поводу у них буквально холодная война. - Чонин, у меня закончилась водка. - Я счастлив. - Вообще-то, мальчик, это значит, что ты должен поехать в город и купить мне ее. - Ммм, нет, я так не думаю. - Хорошо, я буду пить ром. - Твои запасы алкоголя не безграничны. Такие диалоги становятся уже частью обыденности. Но самое главное - Чонин безгранично уважает личное пространство и никогда не лезет, если чувствует, что его присутствие нежелательно. Поэтому сталкиваются они чаще всего только за завтраком и ужином, потому что обеды погруженный в работу Сехун практически всегда пропускает, довольствуясь парой сэндвичей, что каждый раз притаскивает ему в кабинет Чонин. Так что Чонин действительно хороший. А еще удивительно приятный собеседник, как раз поэтому Сехун не игнорирует и те два приема пищи, как делал это обычно, живя с тетушкой. Ведь эти посиделки за кухонным столом - их единственная возможность пообщаться. И Сехуну хочется проклясть себя за все укрепляющееся в нутре желание узнать Чонина получше. Подоплеку своих желании и то, насколько все плохо, Сехун понимает к началу следующей недели. Окна его кабинета выходят аккурат на собственноручно взращенный им парк глициний. Сехун хочет привычно тяжело вздохнуть, глядя на цветущие деревья, и вернуться к работе, когда замечает Чонина. Он стоит под сенью деревьев, с интересом разглядывая их, протягивает руку вверх дабы коснуться соцветий. Зная современных детей, они бы тут же достали смартфоны и начали фотографировать, чтобы выложить потом в инстаграмм, а Чонин просто любуется. И именно Сехуну хочется вытащить телефон и запечатлеть этот момент не только в памяти. Но он лишь тихо смеется, осознавая, насколько забавно все смотрится именно с его точки зрения - Чонин прогуливается среди его бывших привязанностей, рассматривает их, будто экспонаты в музее, только тут их можно потрогать, а потом присаживается, облокотившись спиной на, если Сехуну не изменяет память, Луханя и открывает прихваченную из дома книгу. И Чонин...удивительно гармонично вписывается в эту картину, в эту компанию. Черт. Сехун прикладывается головой об оконную раму в надежде выбить из себя эти мысли. Ужин проходит в тишине из-за внезапного открытия Сехуна, а Чонин молчит, лишь напряженно всматриваясь в лицо напротив, пытаясь понять, нужно ли ему вообще не отсвечивать, или все же можно завести диалог, отвлекая хозяина дома от его неприятных дум. - Я тут подумал... - осторожно начинает Чонин. - Вау! Неужели? И как, понравилось? - Хэй, я не Бэкхён, чтоб кидать мне такие предъявы! - Окей-окей. Так о чем? - Ты ведь совсем не выходишь из дома. Как давно ты был в городе? - Ммм, - Сехун задумывается, - кажется, последний раз был как раз, когда я встретил твою тетушку. - Она работает на тебя уже десять лет. - Ну да. - То есть последний раз ты выходил за пределы своего участка десять лет назад? - Ну да, - Сехун безразлично жмет плечами, но внутренне весь напрягается. - К чему ты клонишь? - Поехали завтра за покупками вместе. - Нет. - Чего ты боишься? - Сехун встает из-за стола так резко, что опрокидывает стул. - Спасибо за ужин, - коротко кивает он и покидает кухню, оставляя Чонина в одиночестве выть от того, насколько с ним сложно. Даже если Сехун признается ему в своих страхах, разложит всю свою жизнь по полочкам, Чонин все равно не поймет. Как много бы между ними ни обнаружилось общего, как бы легко они ни поддерживали любую тему для разговора, какими бы похожими ни были их взгляды на жизнь, именно в этом вопросе Чонин его не поймет. Потому что Чонину двадцать два, его время стоит всего пять месяцев, и пусть он осознал всю несправедливость Вселенной и абсурдность устройства мира, в котором им довелось жить, гораздо раньше того же Сехуна, но он все еще искренне верит в то, в чем Сехун давно разочаровался и отчаялся. Потому что ему ровно на шестьдесят лет больше. Следующим утром они долго стоят в коридоре, буравя друг друга взглядами, пока на улице водитель такси давит на клаксон, призывая пассажиров побыстрее собираться. - Без тебя я не поеду. Того, что есть в холодильнике, хватит нам на день, на два, если потуже затянуть пояса. Потом будем голодать, жрать цветочки с клумбочек... - Почему это тебе так принципиально? - Чонин молчит с самым решительным выражением лица. - Блять, ладно, я сейчас оденусь! Чонин не издевается над Сехуном слишком сильно и привозит в его супермаркет находящийся на самой окраине города, уверяет, что, учитывая будний день и то, что на часах еще только десять утра, народу внутри много не будет. Сехун демонстративно не разговаривает и держит покер-фейс, но покорно следует за ним внутрь. - Сразу в винный? - Сехун удивленно вскидывает голову после столь внезапного заявления от Чонина. - Что? Должен же я как-то загладить вину. Как только тележка для покупок наполовину заполняется бутылками с алкоголем, Сехун тут же добреет, и дальнейший поход по магазину перестает походить на пытку. Он носится по всему торговому залу, как ребенок, закидывает в телегу кучу сладостей, хотя и он, и Чонин к ним равнодушны, просто потому что все эти цветные упаковки слишком манят. Они надолго зависают в отделе с заморозкой, решая, что приготовить сегодня на ужин, а в рыбном Сехун вообще сходит с ума, стуча пальцем по стеклу аквариума с живыми карпами. - Сехун? - кажется, у него подкашиваются колени от этого голоса из прошлого, и он хватается за Чонина, лишь бы не свалиться под ноги одной из десятка людей, разбивших ему жизнь. Сехун долго готовится к этому дню: скрупулезно выбирает кольцо, покупает любимой именно то платье, о котором она мечтала, хоть оно и стоило целое состояние, сам напяливает на себя жутко неудобный костюм-тройку, но самое главное - он выпытывает у своей пассии факты, которые она помнит из сна о своем соулмейте. Конечно, один раз у него не получилось обмануть Вселенную, но в этот раз он подготовлен гораздо лучше. Он знает, что ровно под отсчет последних десяти секунд до Нового года он должен выплеснуть шампанское на платье своей девушки. Он буквально видит пред собой картину ее светящихся глаз, когда она поймет, что они - те самые, созданные друг для друга. А потом он встанет на одно колено и сделает ей предложение. И всех ждет хэппи энд.. Наручные часы показывают 23.59. Одна минута до нового тысячелетия. Одна минута до момента, когда Сехун, наконец, обретет свое счастье, хороня в памяти горький опыт всех прошлых отношений. Он берет с подноса официанта два бокала и продвигается через зал к своей спутнице, что уже ищет его глазами, но толпа уплотняется, пытаясь продвинуться ближе к огромному экрану, на котором отсчитываются последние секунды этого века. - Десять! Сехуна толкают в бок, сбивая с курса. - Девять! Он старается не обращать внимания на то, сколько раз ему уже успели наступить на ноги высоченными каблуками. - Восемь! До девушки остается буквально пара метров. - Семь! Сехун не удерживает в руках один из бокалов, и тот валится на пол, а осколки тут же затаптывают. Ничего, ему хватит и одного. - Шесть! К его спутнице подходит коллега по работе. Сехун давит в себе желание швырнуть в него чем-нибудь тяжелым так, чтоб до бессознательного состояния. - Пять! Или хотя бы просто заорать о том, что права шептать всякую мерзость на ухо чужим дамам ему никто не давал. - Четыре! Осталось всего два шага, но толпа такая плотная, что Сехун просто не может пошевелиться. - Три! Она видит его, смотрит прямо в глаза и так же пытается продвинуться хоть немного поближе. - Два! Ее тоже толкают и она заваливается назад, прямо на растерявшегося коллегу. Который, пытаясь удержать девушку, выплескивает на ее платье шампанское из своего бокала. - Один! В ее глазах понимание, а на губах улыбка такая счастливая...Сехун никогда не видел у нее такой за все три года, что они были вместе. - С Новым годом! Кажется, он вновь слышит смех Вселенной над осколками его разрушенной жизни. - Привет, Чжухён, - Сехуну все же удается взять себя в руки, в основном потому что Чонин смотрит на него слишком обеспокоенно, и повернуться лицом к бывшей девушке. Она изменилась, повзрослела...Конечно, она же встретила своего соулмейта, ее-то время снова пошло. - Как ты? - но улыбка осталась такой же. - Мам! Там такая крутая машина на радиоуправлении! Но папа сказал, что я могу взять ее, только если ты разрешишь, - и естественно у нее должен быть сын. На вид ему уже лет пятнадцать. Видимо, быстро тогда залетела от своего суженого. - Сейчас я поговорю с другом, а потом ты мне покажешь, что такого в этой машине. - Не беспокойтесь, идите с сыном, мы все равно торопимся, - Чонин заставляет себя слегка наклонить голову в знак прощания, а потом хватает Сехуна за руку и просто уводит оттуда. За что тот ему безмерно благодарен. Чонину стыдно перед Сехуном, хотя он никак не мог предугадать такого развития событий, а он даже не может выдавить из себя извинения, потому что Сехун сейчас слишком явно не в себе, чтоб говорить ему хоть что-либо. Поэтому они сразу же продвигаются к кассам, пока их товар пробивают, Чонин уже вызывает такси, лишь бы побыстрее увезти Сехуна оттуда, лишь бы женщина из его прошлого снова не появилась в поле зрения. - Вот поэтому я и не выхожу из дома, - произносит Сехун только спустя час, как они возвращаются домой, после двух стаканов виски с содовой. - Я понимаю, столкновение с бывшими всегда неприятно, но это же не повод запирать себя до конца своих дней. Да и где он, этот конец, в случае с замершим временем? - Действительно, где? - смеется Сехун. - Знаешь, сколько мне лет, Чонин? Восемьдесят два! Как думаешь, сколько отношений у меня за плечами? Сколько людей бросило меня, встретив своих соулмейтов? Я был для них проходящим жизненным этапом, каждый из них был для меня всей жизнью. - И что, блять? - Чонин переходит на крик. - Плевать уже на любовь, на отношения, на счастье, тебе разве не хочется хотя бы вернуть свое время? Жить, как нормальный человек?! Для этого тебе необходима именно твоя родственная душа. А ты запираешь себя в четырех стенах! В то время как твой соулмейт может ходит и ищет тебя по всему свету! - Как будто ты что-то понимаешь, мальчишка! - Может, и понимаю! Может, даже побольше чем ты! Сехун практически замахивается, чтоб дать Чонину пощечину, но тот вскакивает на ноги раньше и, перегнувшись через стол, сжимает ладонями лицо Сехуна, крепко прижимаясь своими губами к его. Сехун отталкивает его в ту же секунду. - Не смей больше так делать, - произносит он с выражением брезгливого отчаяния на лице и в который уже раз просто сбегает из кухни. Они не разговаривают неделю, стараются даже не находиться в одном помещении дольше минуты. И как назло именно в этот момент у Сехуна нет никакой работы. Он пытается уйти с головой в сериалы, скачивая их в бессчетном количестве, зарывается в книги, уходит работать в сад, занимается обрезкой глициний, но в итоге все равно получается так, что большую часть дня он проводит, развалившись на кровати, уставившись невидящим взглядом в потолок, думая о Чонине. Мальчишка обнаглел, в этом нет сомнений, перешагнул рамки дозволенности уже тем, что решил, будто имеет право судить Сехуна и указывать ему как жить. Но если бы дело было только в этом, Сехун бы подулся один вечер и забыл. В конце концов, Чунмён читает ему лекции на протяжении стольких лет, сколько некоторым и прожить не удается, тетушка в два раза его младше, но вообще обращается с ним как с непутевым дитём, даже Бэкхён - Сехун готов признать это, скрепя сердце - в некоторых вещах имеет гораздо больше опыта и может потыкать этим Сехуна. И если Чонин вдруг подумал, что они уже стали друзьями, то за высказывание своего мнения его нечего и судить. Только вот вина его не в этом. Сехун пытается понять, почему же Чонин поцеловал его. Чтобы заткнуть? Уйти таким образом от удара? Или все-таки Сехун в этом доме не единственный идиот, что решил влюбиться в своего сожителя? И ему действительно хочется, чтобы так и было, только вот вероятность слишком мала, да и ничем хорошим не закончится. Чонин, конечно, может не бояться строить новые отношения и расставаться, но у Сехуна слишком внушительный багаж, и совсем не факт, что он будет в состоянии пережить очередной разрыв, а не пустит себе пулю в висок от безысходности, когда и Чонин оставит его, встретив своего соулмейта. Так что лучше просто не думать обо всем этом. Топить свои никому ненужные чувства в алкоголе и проваливаться в сны без сновидений. Тотальный игнор приводит их к финишной черте их проживания вместе - до приезда тетушки остается неделя, и Сехун пробует даже считать часы до момента, когда тревожащий сердце человек, покинет его дом. Каждый раз сбивается. - Дай мне еще один шанс, - Чонин первым не выдерживает напряженной атмосферы, подсаживаясь в один из вечеров подле погрязшего в самокопании, но упорно делающего вид, что увлечен чтением, Сехуна. - На что? - Вывести тебя в город. - Теперь собираешься продемонстрировать мне, как развлекается современная молодежь? - фыркает Сехун. - Могу лишь показать, как нравится проводить время мне, - слабо улыбается Чонин. - Ладно, - после минутной паузы отвечает Сехун. - Я согласен. - Завтра? - Хорошо. - Хорошо... Все утро, собираясь, Сехун пытается убедить себя в том, что это не свидание, что Чонин хочет по-дружески помочь ему вылезти из своей скорлупы, подарить надежду на встречу нужного человека, ведь, и правда, сидя дома, Сехун лишь влачит жалкое существование, длина которому в перспективе - вечность. Самовнушение срабатывает на отлично, и вниз он спускается даже в приподнятом настроении, готовый к встрече с изменившимся за десятилетие миром. Вместо того, чтобы вызвать машину, они садятся на пригородный автобус, что, конечно же, вызывает у Сехуна кучу возмущений, но Чонин оправдывается тем, что ему необходимо привыкнуть к тому, что сегодня вокруг него будут люди, а водитель такси чаще всего воспринимается как продолжение автомобиля. Внутри салона душно, пахнет потом и перегаром, и Чонин смеется над скривившимся в отвращении лицом Сехуна, потому что "ну твой ж родной, привычный запах", за что отправляется в полет с кресла на грязный пол. И если в начале пути они еще чувствуют стесненность друг с другом, то к моменту высадки возвращают своим отношениям былую легкость. От автобусной остановки кварталов пять приходится пройти пешком, и Чонин придерживает Сехуна за рукав куртки, дабы тот не споткнулся, пока рассматривает будто бы совсем незнакомый город. - Ты привел меня в библиотеку? Серьезно? - негодует Сехун, когда они достигают первого места дислокации. - Это кофейня. - С книгами? То есть люди здесь едят и читают? Я мог бы заняться этим и дома. Я практически все время этим и занимаюсь дома. - Ты можешь прекратить жаловаться хотя бы на пять минут? - И ни секундой больше, - Сехун падает в мягкое кресло и выхватывает меню из рук подошедшего официанта, уходя в него с головой. - Здесь нет алкоголя, - удрученно констатирует О спустя ровно триста секунд - будто про себя считал. - Конечно нет, это же кофейня. - В кофейнях не бывает алкоголя? - Попроси, чтоб тебе в кофе плеснули побольше сиропа Амаретто, и представляй, что это ликёр, - не выдержав, огрызается Чонин. - Ты жесток. - А ты алкоголик со стажем. И хотя бы сегодня я не собираюсь это поощрять. И вообще, ты согласился, что программу на день составляю я, так что заткнись, закажи себе кофе и возьми чертову книгу. С грехом напополам они все же оба продиктовывают официанту заказ, а с полки Сехун тянет первый попавшийся фолиант, в то время как Чонин минут пятнадцать петляет между стеллажей, выбирая. - Немецкий? - Сехун кончиками пальцев цепляет обложку сборника стихов, впиваясь взглядом в выбитый на ней текст. - Ты знаешь немецкий? - Не то чтобы знаю...Моя преподавательница по литературе придерживалась мнения, что любой перевод убивает поэзию, поэтому все стихи мы обязаны были учить только в оригинале. - Вау. А ты помнишь что-нибудь? - Чонин кивает. - Прочтешь мне? Чонин на несколько минут уходит в раздумья, хмурится, вспоминая, а потом набирает в грудь побольше воздуха и начинает говорить, расфокусированно глядя куда-то поверх плеча Сехуна. - Ich möchte jemanden einsingen, bei jemandem sitzen und sein. Ich möchte dich wiegen und kleinsingen und begleiten schlafaus und schlafein. Ich möchte der Einzige sein im Haus, der wüsste: die Nacht war kalt. Und möchte horchen herein und hinaus in dich, in die Welt, in den Wald. Die Uhren rufen sich schlagend an, und man sieht der Zeit auf den Grund. Und unten geht noch ein fremder Mann und stört einen fremden Hund. Dahinter wird Stille. Ich habe groß die Augen auf dich gelegt; und sie halten dich sanft und lassen dich los, wenn ein Ding sich im Dunkel bewegt.* - Если честно, произношение у тебя отвратительное. Но мне понравилось. Спасибо, - Сехун невесомо улыбается и утыкается обратно в свою книгу. После кофейни Чонин тащит Сехуна в кино на один из нашумевших блокбастеров, просто потому что тот ни разу не видел 3D. И пусть Сехун не понимает нихрена из того, что происходит на экране, но смотрит фильм с воистину детским восторгом, приоткрыв рот и дергаясь во время каждого спецэффекта. Обедают они в маленьком семейном ресторанчике, и до вечера просто гуляют по городу, и Сехун впадает в ностальгию, рассказывая, как тот выглядел раньше. В довершение дня они приходят на набережную, где выстроена небольшая сцена, на которой актеры воспроизводят, очевидно, какую-то комедию положений. Но вместо того, чтобы присесть на траву вместе со всеми зрителями, Чонин за руку тянет Сехуна через дорогу к пятиэтажному жилому дому, взламывает кодовый замок на двери, а потом и ход на крышу, заставляя Сехуна подарить уважительные аплодисменты его скрытым доселе талантам. Они усаживаются на парапете, свесив ноги вниз, и наблюдают за разворачивающимся под их ногами действом, и пусть им практически ничего не слышно, Сехун все равно хохочет над комичностью жестов актеров, а Чонин жадно ловит каждое изменение на чужом лице. Кажется, в этот раз он сделал все, как надо. Домой они добираются только за полночь довольные, несмотря на то, что пропустили последний автобус и попали под дождь, пока ждали такси. Сехун смеется, ероша полотенцем чужие волосы, не замечая, как замер под его руками, погруженный в махровую темноту с ароматом глициний, Чонин. А на следующий день Сехун погружается в апатию. Он весь день сидит в кресле у окна, уставившись через испещренное дождевыми каплями стекло на парк глициний, окончательно признавая, что пора прикупить деревце, которое будет обозначать для него Чонина. Он пишет Чунмёну смс с многозначительным "я в полной жопе", и уже через полчаса с улицы слышатся маты Бэкхёна, которому пришлось везти дедушку в такую погоду за город по размокшей дороге. - Вещай, - Чунмён усаживается на диван напротив друга, ударом палки по колену заставляя его переключить внимание на себя. - Я влюбился в него, Чунмён, - едва не плачет Сехун, и старик, вместо того, чтобы прочитать привычную нотацию, лишь хлопает по месту рядом с собой и прячет Сехуна в объятиях, подарить которые способен только лучший друг. Когда Сехун засыпает, сморенный переживаниями, Чунмён выходит на веранду, где под навесом сидит и курит Чонин. Он долго смотрит на него, пытаясь понять, с чего начать разговор: с вопроса, как сам мальчишка относится к Сехуну, или сразу с угроз, но тот заговаривает первым. - Он - мой, Чунмён. Он - мой, а я - его. - Давно понял? - Влюбился сразу, а что мы соулмейты, осознал пару дней назад. - Я тебя огорчу, но это знание тебе ничего не дает. Сейчас важно только то, что чувствует он, а Сехун поглощен страхом. Знаешь, сколько раз он падал в людей, а его потом бросали ради своих "соулмейтов"? - срывается на крик Чунмён. - Предполагаю, что много, - в ушах Чонина эхом отдаются те же самые слова, сказанные ранее голосом Сехуна. - Ты пройдись по парку, посчитай деревья, узнаешь точное число. Хотя не утруждай себя, я тебе итак скажу - двадцать шесть, - старик устало трет виски и возвращается к привычной манере разговора. - Он не подпустит тебя, пока не будет уверен. - А если месяц закончится раньше, чем он поймет? - А ты оставишь его, зная, что вы те самые чертовы родственные души, созданные друг для друга? - Нет. - Тогда просто наберись терпения. В конце концов, Сехун тебя шестьдесят лет ждал. - Почему именно глицинии? - Глициния на языке цветов означает "я привязываюсь к тебе", - Чонин кивает, делая для себя какие-то выводы. Сехун просыпается уже под вечер и вместо лучшего друга обнаруживает под боком Чонина. Сехун тут же дергается, чтобы вскочить с дивана, но сильные руки удерживают его на месте, и остается только прятать взгляд за челкой, чтобы Чонин не понял, не узнал. Только, видимо, скрывать уже нечего, потому что мальчишка мягко проводит пальцами по его щеке, а затем касается губами губ. И в этот раз Сехуну не хватает сил, чтобы оттолкнуть. Чонину страшно не меньше, чем Сехуну, да еще и внутренний голос, внезапно обретший интонации Чунмёна орет: "Молодец, парень. В лоб попёр. Тебе что, блять, велели делать?!" Но пока Сехун отвечает на его поцелуй, жмется теснее, отзывается на любое прикосновение, можно игнорировать не то что голос разума, а вообще весь мир. Сехун тает от тепла чужого тела, от ощущения близости, что он так давно не испытывал, и почти готов дать зеленый свет всему, что Чонин может и хочет с ним сделать. Почти. Потому что изнутри удушливой волной поднимается страх. Он отталкивает от себя мальчишку и так торопится сбежать, что путается в ногах и падает, сжимаясь на полу в комок оголенных нервов. - Уйди, - молит он. - Сехун... - Хорошо, тогда я уйду, - поднимается с пола Сехун и, шатаясь, направляется к выходу из комнаты. - Сехун, позволь мне сказать, - Чонин хватает его за руку и разворачивает к себе. - Это важно! - Не трогай меня! - кричит Сехун так безысходно, что у Чонина кровь стынет в жилах, и он ослабляет захват, позволяя Сехуну вырваться и уйти, лишь бросив уже из коридора, - Я хочу, чтоб через три дня ты исчез и из моего дома, и из моей жизни. До конца их совместного проживания остается два дня, а Чонин с Сехуном снова игнорируют друг друга. Причем масштаб доходит до такой степени, что Сехун совсем не выходит из своей комнаты, и Чонину приходится оставлять ему еду под дверью. Сехун эти дни проводит лежнем на полу, вспоминая всю свою долгую жизнь, все отношения, каждые из которых в действительности можно было назвать счастливыми, просто они не были предназначенными. Легко было так утешать себя в двадцать-тридцать, но ведь и в восемьдесят все остается по-прежнему: вы либо созданы друг для друга, либо нет, вы либо будете счастливы, либо разбежитесь в разные стороны по дороге жизни. Сехун уверен на тысячу процентов, что с Чонином был бы счастлив. Наверное, как ни с кем до того. И в нем все-таки еще теплится надежда, которая во время начала всех отношений вспыхивала ярким пламенем, что они могут быть соулмейтами. Но Чонин слишком идеален для него, чтоб это оказалось правдой. Осталось пережить совсем чуть-чуть, а потом приедет тетушка, и все встанет на свои места. Может быть, в этот раз Сехун даже не будет сажать очередное дерево глицинии. Да, он влюблен, да, уже привязан, но Чонину не место среди его бывших, в этом он ошибался. Пусть он останется в сердце и памяти. Обычно Сехун спит как бревно, и мама, когда еще была жива, все время смеялась, что война начнется, а он и не заметит. Но сегодня он внезапно открывает глаза посреди ночи, когда за окном только заходится рассвет. Весь сон как рукой снимает, и что-то внутри настойчиво тянет его спуститься вниз. На первом этаже тихо и отчего-то слишком душно, а еще пахнет горелыми дровами - Сехун списывает все на не до конца проснувшееся восприятие окружающей действительности ровно до того момента, как взгляд его падает на окна, что выходят в парк. В следующую секунду Сехун уже в панике выбегает на улицу. На ступеньках, ведущих с веранды, сложив руки на груди, стоит Чонин, с садистским удовольствием наблюдая, как с деревьев слезами опадают горящие цветки. - Какого хрена?! Чонин...ты... - Сехун мечется в страхе, не зная, что ему делать. - Что мне еще сжечь, чтобы ты забыл о своем прошлом и понял, что ты мой? - Чонин поворачивается к нему и смотрит так, что ноги отказывают, и Сехун мешком валится на горячую землю. Мозг отчаянно пытается обработать информацию, дыхания не хватает, а сердце заходится в каком-то просто бешеном ритме, а потом будто на мгновение останавливается. Сехун вскидывает голову и застывает. Он видит пред собой горящий парк глициний, слышит в отдалении завывания пожарной сирены - факт, который он всегда помнил, но никогда не обращал на него внимания, абсолютно неверно трактуя свой сон, и чувствует жар. И тут уже Сехун заходится в припадке истерического хохота, по земле разве что не катается да руками не молотит. Чонин подходит и, присев перед ним на корточки, кладет руку ему на голову, успокаивая. - Теперь понял? - уточняет он. - Больше никаких привязанностей, только я. - Да, - широко улыбается Сехун, чувствуя, что его время наконец-то снова пошло. *Я хотел бы, склонясь над каждым, убаюкать, как шум дождя, я хотел бы с тобою дважды быть: в твой сон и назад ведя. Я хотел бы единственным в доме помнить: ночь была холодна, я хотел бы выслушать громы леса, неба, тебя – до дна. Окликает часов будоражащий бой, и время на всем как роса. А мимо проходит кто-то чужой, тревожит чужого пса. Везде тишина. Мои глаза держат тебя как в тюрьме, нежно сжимая, но прочь скользя, если вещь шевельнется во тьме. Райнер Мария Рильке "На сон грядущий"