Потерянный в Ватерфолле

Бег. Стремительный, почти что галоп, через головоломки с крестиками-ноликами, цветными плитками и льдом. Сбитое дыхание. Страж Сноудина о б я з а н успеть, иначе всё и все пропали. Прыжок, едва не сваливается огромный сугроб, но в последний момент удерживает равновесие, едва не рвя оранжевый шарф, потому что последний зацепился за какую-то дрянь. "Должен. Перехватить. Одно из самых опасных существ" — стучала единственная мысль при погоне в голове. Скелет-часовой скачет через разрушенного снеговика, чужие пустые бесхозные доспехи и оставленное оружие. Тьма неизвестности вперемешку с белым, острым, колючим снегом, попадающий за шиворот, глазницы, рот, нос и прочие отверстия, в которые можно забиться и нельзя. Погода в этот день была крайне паршивая, но, не смотря на неё, храбрый монстр стремительно направлялся к цели, невольно наступая уже на никогда не докуренное собачье лакомство. Близко! Тёмная фигура маячит в далеке. Почти рядом! Скелет боится опоздать. Она может удрать! Часовой стремительно пробегает почти пустую улицу Сноудина и под весёлый комментарий от Монстрёнка про "ой, какая улётная кость!", влетает в иглу-переход, чтобы выскочить раньше преследуемой цели. Успел! Цель идет позади. Но стоит поспешить, потому что стремительности ей не занимать. Монстр несётся на границу, думая о том, что должен попытаться остановить ЭТО. Ну и после удачного исхода задержания засунуть спагетти своему надоедливому брату в его не менее надоедливую... трубу, потому что костибуры страж слышит не только от него или даже в собственных снах, но уже и от случайных прохожих. Да ещё в такой час! И в этот момент! Страж добегает до нужной точки. Поправляет нервно рыжий шарф, закидывая его за спину и последний, точно плащ супергероя, развивается за спиной скелета. Решительная поза, грудь колесом, дерзкий взгляд и где-то напуганный до ужаса голос на задворках черепушки "она приближается". Тёмная фигура всё ближе. Ещё. Ещё. И ещё! Глубоко вдыхает, подавляя волнение. Ведь он — Великий Папирус, храбрый Королевский стражник, что спасёт монстров Андерграунда одинаково что от голода, что от... — СТОЯТЬ, ЧЕЛОВЕК! Снегопад прекратил идти, давая лучше увидеть контур тёмной фигуры в спокойной позе, что неспешно подходила всё ближе к бравому стражнику Папирусу. Туман постепенно развеивался на границе Сноудина и Ватерфолла. Скелет преградил путь опасной преступнице, уверенно смотря ей прямо в глаза, надеясь остановить как умеет. Улыбка Мона Лизы возникла на лице девочки, мягкая, странная, загадочная, хитрая и одновременно жуткая. Искрящийся смех от того напряжения-предвкушения, с которым человек смотрит на стражника Сноудина, прежде чем отправить очередного монстра в небытие. Хихиканье, сначало тихое, трескучее, точно провод, который вот-вот загорится, постепенно нарастало, заставляя стража ощущать зарождающейся страх скребущейся на костях и особенно в позвоночнике. После был громкий хохот — над монстром, его решимостью и особенно над самоуверенным желанием остановить ч е л о в е к а. Смех, который убивает что-то внутри тебя, обдирая словно снежная буря всё внутреннее тепло, унося в глубины черной неизвестности. Папирус вздрогнул от гогота человека и недовольно возмутиться, что она к нему подкрадывается, не смотря на команду. "Должен остановить. Обязан прекратить резню!" —  проносились мысли в голове часового вместе с нерешительностью и ужасом, стоило только попытаться подумать о том что будет, если у него это не получиться. Но страх нужно подавить перед лицом цели и сделать вид, что её не испугался. Скелет решительно крикнул: — Во-первых: ты долбанная извращенка! Дело не только в том, что ты не любишь головоломки. Но то, как ты волочишь ноги от места к месту... То, как твои руки вечно покрыты порохом... Человек заулыбалась ещё дружелюбнее на слова бравого часового Сноудина. Её глаза сверкали, точно алые звездочки, и нагло уставились на Папируса, едва не заставляя сбиваться с внутреннего ритма речи, забывая монолог задержания и то, что вообще так жаждал сказать преступнице. Сама девочка ощущала, словно собака, по позе, движениям и поведению монстра, что скелет, не смотря на попытки казаться храбрее, сильнее и просто популярнее, отчаянно скрывает ужас перед происходящим. Активно делает вид, что нет никакой убийцы всей Королевской Сноудинской стражи, обычных горожан и просто потенциальной противницы для скелета. Есть просто девочка лет двенадцати в полосатом свитере, синих рваных джинсах и тёмно-русым каре, что с головы до ног измазана белым "порохом, а также мелом, песком, краской, паутиной и просто снегом". Не пыль монстров и пепел падших товарищей по команде. Последняя лишь потерялась и желает лишь уточнить в какое направление она идёт и посоветоваться с выбором пути. Ведь храбрый и отважный скелет Папирус обязательно поможет такой очаровашке вроде неё... ...что имеет крайне острый нож и недвусмысленно направляет в сторону шеи скелета. «Ты думаешь, я поверю в твою наивность, Папирус?» — ласково про себя сказала человек — «ты знаешь, что это за «порох», иначе бы так не дрожал...» — проверяя пальцем лезвие. — ...принимаю тебя с распростертыми объятиями. Ярко-оранжевые большие и толстые перчатки, явно сворованные у сварщика, на руках у монстра, любящего всё большое, особенно понты, протянулись к ней, показывая "истинное" дружелюбие, словно он видит девчонку не впервые в жизни, а уже давно хорошо знаком и едва терпит чтобы не заключить в объятья (и там же задушить). Сразу видно, что врёт, иначе бы бежал дальше, чем видел. Предпочел удрать прямо в реку Река (да, король Пушистик снова проявил своё "воображение"), сигануть с места и уплыть, плевать что своим, но ходом, как можно дальше от того, к чему сейчас "Великий" тянет костлявые наглые руки. Сам стражник сиял, словно солнце. Как лживый свет лучей на поверхности чашки с лютиковым чаем, что подрагивал от малейшего дуновения ветерка. Сверкал, словно солнечный зайчик своей мерзкой широкой уродливой улыбкой аномально длинных зубов. Желал пустить пыль в глаза, чтобы самому не стать пылью и заговорить зубы, чтобы не выбили у него самого. Папирус был светом. Сиянием фальшивым. Верой. Наглой и иллюзорной. Желанием помочь и поддержать. Чтобы потом нагло воткнуть нож в спину. О да, страж хотел казаться тем самым другом, универсальным существом с блестящей харизмой, что ищет каждый забитый жизнью изгой-одиночка или упавший потерянный человеческий ребёнок, стремящейся к малейшему проявлению доброты и лучику света в его жалкой и никчёмной бесполезной жизни. Папирус... хочет подарить просто так любовь. Как пёс. Те самые двуличные собаки Сноудина, что желали в каждом таймлайне порвать человека на куски и заиграть последнего до смерти, как ребёнка Храбрости. Но при этом изображать до конца истинное дружелюбие и глубокую любовь. Перед каждой первой встречной.

Какая гнусная ложь, давать надежду на то что ты "хороший" и при этом всё равно нападать. Нагло смотреть в лица тем, кто не имеет способности к возрождению и предлагать с ним "поиграть", ведь это ни разу не смертельно. Да, если у вас Красная, переполненная Решимостью душа. Нет, если вы другого типа душа, то будете обречены при знакомстве с таким "добрым" существом. И Папирус лишь в очередной раз подтверждает это. Тот, кто нагло ради славы сдаст подругу Королю, сражается когда всё хорошо, но тут же просит "обнимашки", если ты можешь на него напасть. Типичный монстр. Но он хочет "поиграть"? Хорошо. Чара предоставит последнему такую возможность...

Ветер стремительно пронесся перед ними, пока скелет наивно стоял, ожидая хоть какой-то реакции на его предложение перемирия, что можно истолковать как "да" и "однозначно, да!". Чара прекрасно знала, что она легко может "рассеяться" от любви и доброты, потерять контроль над телом, покуда один из трёх путей в мире Андерграунда не будет пройден. Это при Фриск она изображала из себя нерушимую дьявольскую сущность в конце приключений, но деле девчонке-почти-призраку нужна подпитка чужими смертями и не только, чтобы жить самой и наконец вырваться из бесконечного круга перезапусков, поскольку человек, однажды совершив непростительную ошибку, а именно сделка с мертвецом, вынуждена отныне раз за разом искать потерянную навсегда хорошую концовку в истории монстров, вечных пленников горы Эббот. Идти бессознательно в отчаянном порыве по кругу вместе с Восьмым дитя, чтобы потом начать всё сначала... но, вот сюрприз, она не способна вернуть "хорошую концовку" ни с первого, ни с двадцать первого раза! Упрямо искать выход, который собственноручно уничтожила, точно Ториэль, если бы мама-коза наконец исполнила обещание и завалила вход в пещеру. В этот таймлайн Чара сама решительно сказала "хватит", потому что от этого бесконечной карусели перезапусков и контроля времени, у неё самой дико разболелась голова в Пустоте. Да так сильно, что последняя, со злости, желая задушить Фриск за её бесконечное "я всё исправлю!", нечаянно перенеслась в тело человека прямо в Руины и затоптала на глазах у шокированной до глубины души Ториэль того самого первого Фроггита. Потому что надоело. Хватит! Пусть Восьмое дитя признает наконец свою ошибку и прекратит быть такой лицемерно хорошей как большинство окружающих её монстров. Если она является по сути разрушительницей, то должна прекратить каяться и уступить свое место в теле для Чары. Первая, а не Восьмая здесь главная, ибо она это доказала ещё двадцать один таймлайн назад, начав уничтожать безысходности окружающих монстров. Оставь надежду, всяк отдающий душу Чаре, потому что назад дороги нет. Но маньячке, не смотря на то, что она однозначно выиграет свою партию, потому что Фриск давно уже расположила свои фигуры в вечном мате, нужно была энергия, чтобы окончательно вернуться в этот бренный мир из мёртвых, подтвердить полную власть над телом и после пойти исследовать огромное количество других миров, на которых она испробует свой способ питания. Ведь Чара теперь после "воскрешения" не могла питаться обычной едой. Почти никакое блюдо, кроме шоколада, ей не ощущалось. Теперь же черному призраку нужно для окончательного возрождения другое... Насилие. Жестокость. Садизм. Ювелирная точность при нападении и пытках. Боль врагов. Предательство тех, кто хотел обмануть её. Кровь. Мучение других и иногда себя. Вот что составляло универсальную пищу для Чары заставляя становится живой вновь. Жажда битвы и охоты, хитрости и обмана, ловкости и достижения своего любой ценой. Чувствовать, как под ботинком трещат чужие кости, одерживать победу над тем, кто сильнее тебя, как под напором ломаются тела монстров, осыпаясь пылью, оседающие словно очищающий желтый дождь после сезона засухи... это наполняло Чару решимостью. Чувствовать чужие слёзы и боль. Ломать бесповоротно жизни манипуляторов, запугивать храбрецов, выкручивать им руки и лапы, сокрушать волю врага вместе с желанием сопротивления до последнего. Но если Первое дитя в теле Восьмого попытается принять объятья Папируса, коснуться с дружелюбием этого скелета-монстра, начать играть по правилам его лживой игры в "хорошего часового" — она медленно начнет исчезать из тела и, с таким трудом усыпленная на время очередного прохождения Фриск, проснется, чтобы со слезами бросится на шею к тупому ушлепку и раскаиваться за свою жестокость, тоску, одиночество и желание вырваться из подземелья любым способом. Маньячка просто не позволит её убить своим смертельным, высветляющим лицемерным дружелюбием до конца пути. Особенно объятьями от скелета, что обожает расправляться со своими врагами с помощью мягкой, но действенной манипуляции. Да и какой смысл будет в "перемирии", если Восьмое дитя давным-давно сделала выбор и всё в дальнейшем будет лишь иллюзией миролюбивости и пацифизма? Папирус стоял в своей дурацкой позе, натянуто улыбаясь и всё надеялся, что «Фриск» пойдет хорошим путем, где нет больше ни чужой боли, ни огромное количество "пороха". Какой неумный поступок. Девчонка сжимает нож в руке, чтобы медленно начать подходить. Шаг. Она всё ближе. Ещё шаг. И Папирус улыбается, готовый в любой момент завилять шарфом точно хвостом, что явно указывает на то, что часовой переобщался с коллегами и стал практически как пёс. Последний шаг. Нож сверкает в руке. Так близка это почти лебединая шея, что нужно срочно укоротить!.. ...но Чаре в этот раз хотелось разнообразия. Поступать каждый раз предсказуемо, убивая Папируса с одного удара — это скучно. Рука маньячки лёгким и осторожным движением, чтобы не спугнуть раньше жертву, взяла шарф часового. Скелет непонимающе смотрел на человека, пытаясь понять, что будет дальше, но пока не рисковал обнимать её. Девчонка подходила всё ближе, улыбаясь своей странной, рассеянной улыбкой, от которой скелету становилось не по себе. Но монстр не унывал. Он подал голос, искренне желая проявить себя с лучшей стороны, задобрить ужасное создание и просто разрядить обстановку: — Это что-то вроде «извини меня Ве… — хотел сказать "мастер головоломок", как ощутил сильную боль в ноге от которой потемнело на секунду в глазах. Мгновение, которое изменило всё. Стражник получил резкий удар в колено от чего подкосился и свалился под ноги человеку. Сама Чара ушла быстро вбок от падающего тела и, когда скелет рухнул, села ему на спину, заломав руки, за секунды связав его же красно-кирпичным шарфом. — Фриск, что ты… Часовой ожидал чего угодно, начиная от удара ножом и заканчивая слезами раскаяния, но только не то, что в итоге захотят поймать его самого. Стражника Сноудина, да ещё в момент плана-перехвата! Человек возьми, как же неприятно меняться ролями! — Ш-ш-ш… — ласково заметила Чара, а лезвие уперлось в позвонки скелета, медленно опускаясь всё ниже и постепенно надавливая на них. Папирус сглотнул. Этот звук, что сливался с легким шебуршанием от ножа, пугало даже сильнее, чем тот отмороженный смех при встрече на границе. Но человек продолжала нагло и неудобно (для стража) сидеть и задавать не менее неудобные вопросы. — Знаешь, что я могу с тобой сделать? Нож остановился, причиняя несмертельную, но боль. Скелет понимает и поэтому дрожит, вспотев от неожиданности даже для самого себя холодным потом. — Я… все ещё верю в тебя! — отчаянно произнес Папирус, давя своим тупым оптимизмом и дружелюбием. Ведь если во что-то искренне веришь, то это должно сработать, верно? Что-то внутри грудной клетки Чары зашевелилось, прямо внутри ярко-красной, поглощённой чернотой души. Восьмое дитя. Блеск её глаз с красного стал обычным белым и Фриск, изначальная хозяйка тела начала просыпаться. Контроль над телом частично исчез, а хватка на узле из шарфа слегка ослабла. Скелет уже приготовился и дальше убеждать человека быть миролюбивой, чтобы его не пырнули в душу, но Чара, желая остановить Восьмую, а также чересчур прыткого стражника, взяла последнего за палец и сломала фалангу резким движение до упора в противоположную сторону от обычного сгиба. Папирус дико заорал да так, что сосульки на ветках и под сводом пещер на границе Сноудина и Ватерфолла зарезонировали. Местные монстры, что пытались выглянуть в окно и посмотреть на психа решившего противостоять в одиночку "ужасу Андерграунда", тут же помчались вглубь дома, а наиболее смелые побежали к двери, проверяя замки и начиная баррикадироваться, напоследок тихо шепча про себя "покойся с миром, храбрый идиот". Хруст. Чара подняла бровь, не только наблюдая за окружающими звуками природы, но и за скелетом, что замер, не в силах из-за страха собраться и дать ей достойный, а не отстойный отпор вроде нервного бесконечного смешка или попыток елозить под ней, пытаясь отодвинуться от лезвия. Маньячка надеялась, что садизм к монстру заставит проявить ответную злобу у скелета, Фриск поймет, что сглупила, увидев отсутствие поддержки извне, попытавшись восстать против неё и изначальная сущность девчонки не сможет пробиться на поверхность сознания. А уж когда скелет начнет агрессивно защищаться, вызывая десятки заборов из костей что белых, что синих и просто ненавидеть как настоящий монстр и страж, то у "милосердия" не будет и шанса на освобождения из тёмной хватки Чары... но на удивление часовой Сноудина даже не матерился на вывернутый палец, не то что попытался начать бросаться в человека магическими костями. «Он не такой уж и слабый. Вообще-то он офигительно сильный! Просто… Он… Он слишком невинный и хороший. Ну просто глянь, он должен был взять тебя в плен… А вместо этого в итоге он с тобой ПОДРУЖИЛСЯ! Я бы НИКОГДА не отправила его сражаться! Его разорвут на маленькие улыбающиеся кусочки.» — прозвучало воспоминание из памяти Фриск, когда Восьмое дитя ещё не рискнула пойти по опасному пути смерти и уничтожения монстров два десятка таймлайнов назад. "Хороший и невинный". Как же! Чара прекрасно знала, что нет невинных что среди людей, что и среди, как оказалось, монстров. Когда Первое дитя попала в гору Эббот будучи ещё живой и сама семья Дримууров приютила её, девчонка решила, что попала в рай — человека пытались слушать, даже не перебивая, учитывали интересы, желания и потребности, не пытаясь навязать собственную точку зрения и быть "всегда правыми, потому что старше". Но чем дольше она общалась с монстрами, тем больше понимала почему произошла война с людьми. Ведь первые такие...часто глупые в своих поступках, невнимательные и могли просто одним своим неосторожным движением причинить боль. Просто в силу того, что у людей, что у монстров разные стили общения и передачи информации. У людей — через жесты, мимику, позы и слова, а у монстров — через магию. Но при этом настроение в мире монстров было упадническое. Горе тому человеку, что упал бы до встречи с принцем или королевской четой. Его бы разорвали озлобленные и запуганные монстры на части и даже бы вещей не оставили. Все, казалось бы странные, но милые существа, только и делали, что шептались за её спиной, показывая пальцем, зло сверкая глазами, но тут же отводили глаза, стоило девчонке более минуты задержать на них прямой взгляд. Да, Чара была сильнее и монстры, ощущая её мощь, просто боялись приближаться. Но чем дольше она жила рядом с ними, тем лучше понимала, что они такие же как и люди в плане морали... просто совершают меньше зла из-за эмоций, которые бьют по ним гораздо сильнее чем по людям. Если бы Чара была бы монстром, скорее всего, она бы уже прикончила половину своих сверстников, а оставшихся искалечила... А когда она уговорила Азриэля на блестящую перспективу по освобождению, то Дриммур отказался по причине... МИЛОСЕРДИЯ! А уж страж, что был обязан ловить человека должен быть нарочито хорошим, ибо это повышало шанс для поимки человека. Маньячка не позволит монстру её сокрушить своей верой в "хороших" и нагнулась пониже к черепу стража: — Думаю, что мне стоит подарить немного тебе «любви»… — ласково прошептала около ушного отверстия скелета Чара. Папирус непонимающе моргнул, пытаясь что-то шептать про "милосердие" и через секунду ему сломали ещё два пальца, заставив крикнуть как раненой птицей — внезапно, кратко, резко и пронзительно. Дикий вопль врага приятной режущей легкой болью отдался в ушах человека, заставив повторно "оглохнуть" потерянную сущность Восьмого дитя из-за садизма и заставить сознание бывшей хозяйки тела уйти обратно в глубины души маньячки. Н и к т о не смеет мешать Чаре, когда она хочет "есть", сражаться и просто пытается снова жить в реальном мире... Особенно если это Фриск. Тем временем монстру было не по себе — сценарий плана-перехвата окончательно сорвался и человек угрожала его здоровью, если не жизни. Своих сокомандников стражей Сноудина нет на месте ибо Папирус сразу же заметил хотя бы одного по пути к цели. Андайн сейчас вообще скорее всего на границе Ватерфолла и Хотленда, тренируется толкать пафосную речь с вершины горы, чтобы в дальнейшем театрально и разрушительно сигануть вниз. А Папирус один. От слова совсем. Лежит под Чарой, что в опасной близости от костей, тычет лезвием в позвонки и ломает пальцы до цветных пятен и искр из глаз. Паршивое развитие такого казалось идеально выверенного плана, ведь что же казалось могло пойти не так? — Нет… нет… Прекрати!.. — судорожно произносил Папирус, пытаясь хоть как-то взять уже безнадежно вышедшую из-под его руководства ситуацию под контроль. Девчонка, сладко улыбаясь, сломала повторно скелету указательный палец и заставив фалангу треснуть у основания. Хруст. Блаженный, сухой, точно точка, что ставила Чара в этом фарсе под названием "я хотел поймать человека" от Папируса. В этот раз монстр мужественно переносил боль, по-спартански не реагируя и даже не молил о пощаде, но девчонка усилила выверт... ...от последнего крика монстра, сущность бывшей хозяйки тела успокоилась и прекратила фонить в сознании Чары, надолго исчезнув и как надеялась девчонка — до самого Нового дома. Сам же невезучий часовой Сноудина лишь шептал от боли «...за что?!..» не переставая, и с изредким вкраплением равномерно стучащих зубов. Но для Первого дитя было кое-что непонятное в поведении Папируса... Странно то, что не последовали магические кости или просто атака в сторону человека. Не существовало подлой синей кости снизу, что пробьёт тебя насквозь, "заборов" из рёбер, увеличивающиеся и уменьшающиеся препятствия... даже кости на скейтборде — и то отсутствовала! Папирус в этот раз, на пути резни, геноцида и разрушения был полностью открыт для разговора и искреннего желания подружиться. Похоже, что "мастер" головоломок ещё надеялся и верил, что будет всё хорошо. «Андайн с Сансом были правы — дурачок действительно не опасен.» — подумала Чара и медленно потянула на себя кроваво-красный шарф. Ведь скелет хочет поиграть с ней в "хорошего часового Сноудина". Быть тем самым "добрым с белой душой монстром", который на обычном миролюбивом пути заставил бы проходить множество дурацких и опасных для обычного ребёнка (но не Чары) испытаний, но при это прятаться за словами "давай дружить", лишь только узнает, что может быть разобран капитально по косточкам. Сейчас страж жестоко поплатиться за собственную тупость и слабость, желая так неосторожно проявлять "милосердие", как самые первые проходящие Андерграунд дети. — Ах, Папирус… если бы ты мог меня спасти!!!.. — доброжелательно заметила Чара, поглаживая по щеке монстра и подыгрывая его вере в доброту, как трезвый пьянице указывает на фальшивую луну — ...но вокруг меня слишком много монстров, что желают убить простую бедную девочку лишь потому что ч е л о в е к. Моя красная душа освободит всех монстров Андерграунда от плена и ради своего единственного шанса не оставите мне его самой, чтобы выжить. Народ Андерграунда выпотрошит меня! Убьет, чтобы жить и освободиться самим!.. Твоя вера слишком слаба, «великий» Папирус, чтобы спасти хотя бы одного человека. Скелет дёргался, стряхивая влияния мелодичного голоса Чары. Монстр не желал соглашаться и даже зажмурился. Но пока он это делал, одна из рук маньячки, что гладила опасно его по щеке, легла на затылок монстра. Маленькая рука и крайне цепкая хватка. — Подожди… Девчонка с огромным удовольствием приложила со всей силой лбом скелета о лёд, не смотря на его просьбу. За всё вранье и желание быть лицемерно хорошим, правильным и понимающим "другом". Хрясь. Первая мелкая, но опасная трещина на лобной кости. Хрясь-хрясь-хрясь... Чара повторяла это несколько раз, до тех пор, пока скелет не прекратил дергаться. Это была так, легкая прелюдия перед «любовью», прежде Первая действительно убьет тупого ушлепка и хоть как-то разнообразит свой досуг на пути разрушения и смерти. — Не-ет...Т-ты... н-не пр-р-рава... Н-не вс-се т-та-к-кие... Но скелет самое что странное не скулил от боли, хоть и скрежетал от мучений зубами, а также не имея возможности сосредоточится, чтобы оттолкнуть от себя девчонку, вырваться и убежать. Ситуация вышла из-под контроля монстра как он считал, хотя на самом деле она с самого начала была неуправляема. — Я… всё равно помогу тебе — упрямо заметил скелет. В пещере была опасная тишина, в которую не ощущалось ничего, даже ветра. Обычно такое затишье бывает перед бурей. У Чары от злости дернулась бровь. Ситуация затягивалась и хоть Фриск надежно спрятана внутри сознания Первой, ей захотелось дико прикончить чересчур болтливого часового, чтобы не разбрасывался дружелюбием и не отравлял своей верой существование маньячки. Верное лезвие перестало упираться в позвонки, а мягко, плавно и почти нежно, оставляя едва лёгкие царапины оказалось в районе "глотки" скелета между позвонками. Слишком близко. Одно неосторожное движение и... «....провести, как смычком по струне. Туда и обратно. Сыграть мелодию смерти на чужой глотке!!!» — мечтательно думала девчонка. Или же просто грубо закончить жизнь Папируса, откинув нож и свернув поганцу шею за его ложь и манипуляции... Так легко нанести режущий удар и снести голову, чтобы после в конце снова видеть разгневанное лицо "судьи", желающего убить маньячку. Питаться чужой болью и страданием, получая возможность жить самой благодаря мучениям других. Снова ощутить дурманящую энергию монстров, которых она пытает или пытала. Быть снова живой за счет чужих смертей. — Нет… — капля пота сползла по виску скелета. Девочка дотронулась свободной рукой до шеи монстра, медленно проведя ею до ключицы. Она могла себе это позволить, потому что страх действительно парализовал скелета настолько, что можно было использовать даже две руки вместо одной и не удерживать в захвате самого скелета, а лишь нагло усевшись на противника сверху. Ощущение чужой дрожи, страха, боли, непонимания и запуганности… наполняло Чару Решимостью. Черный невидимый напиток, то, что поглощала сейчас маньячка, заставляло разгораться украденной душе Восьмой всё сильнее, а для самой маньячки — быть всё сильнее связанной с реальным миром. «Нет! Не смей!» — отчаянно проскрипела внутри глючный голос Фриск, заставив дрожать руку. Запретить причинять другим боль. На секунду. Но этого мгновения было достаточно, чтобы вызвать радужную галлюцинацию перед глазами маньячки. Вспышка. Просветление. Жалкая попытка Фриск защитить своего бывшего друга заставило взорваться общий мозг... И нечаянно натолкнуло её на одну интересную мысль. Зачем Чаре так легко убивать этого ушлепка, если она может его превратить в свой персональный объект для мучений, получив перед смертью огромное количество Очков Пыток? Должна ли она хоть раз опробовать свой теоретический способ не убивать противника в бою, а очень медленно и с расстановкой прикончить в тихом, укромном местечке? В таком случае Первая ещё более крепче привяжется обратно к миру, с дальнейшим окончательным возвращением, а не пытаться в знак протеста уничтожать мир Андерграунда, если не способна покинуть мир горы Эббот. Лежащий под Чарой Папирус был ни жив, ни мертв от дикого страха, полностью им парализованный, лишь издавая стон от боли поломанных пальцев. Но неожиданно психопатка нежно провела рукой по скуле Папируса. — Знаешь, Папс… а ты кое в чем прав. — заметила девчонка, улыбаясь всё шире и натягивая шарф — Я — долбанная извращенка. Лезвие уперлось в упор к шее скелета. — Если хочешь жить, то ты пойдешь со мной… Девчонка для верности завязала его руки покрепче, после чего соскочила и приказала встать. — Идем со мной, ушлепок. Хочешь х о р о ш о провести время? — улыбающееся заметила Чара, толкая вперед скелета. — А там будут загадки с головоломками? Папирус с его болью, хоть и гримасничает, закрывая глазницы и стуча зубами, все ещё пытается шутить. Пытается храбриться или настолько тупой? Возможно и то, и другое, потому что слабоумие и отвага шли для Чары рука об руку. — Да. — Вау-ви! — Головоломка, которая будет заключаться в медленном разбивании твоего черепа, а также загадка лично от меня, сколько ты проживешь после того, что я с тобой сделаю за попытки меня поймать и сдать убийце детей вроде Андайн или Азгора… стражник. Скелет попытался вырваться от предстоящей перспективы на будущее, но лезвие больно оцарапало его позвонки на шее. — А может я тебя пощажу, если ты поможешь мне… если ты… поделишься со мной своим опытом… и… Чара, дернув шарфом, силой заставила Папируса развернуться к себе: — …если наполнишь мое сердце ЛЮБОВЬЮ. Ты же говорил, что веришь в меня? Что ж… пойдем. Я проверю твою веру в себя. В Ангела, который прилетел в Андерграунд, чтобы освободить вас всех. Двое пошли в сторону Ватерфолла. Чара, оглянулась назад — сзади стоял вдалеке Санс, не в силах переступить невидимую черту пространства, созданную Чарой специально для него. Видеть, что она творила с его братом и не иметь никакой возможности что-то поменять… это тоже наполняло Чару решимостью. Голубой огонь ярости вдалеке заставлял лишь улыбаться как Моно Лизу Чару и сладко шептать Сансу, пускай он и не услышит:

«До встречи в Последнем коридоре. Прежде чем ты плохо проведешь со мной время, я его проведу очень хорошо с твоим братом…»