Хватит!

- Если б мы пешком шли, реально, быстрей бы получилось! – по-моему, мы пытаемся выехать из города уже вечность!!! - Ты слепая или тупая?! Там авария впереди, куда мне ехать?! - Слушай, а ты чего такой нервный, а? – я тебе устрою выходные, Деймон… - по работе соскучился, в обычной жизни не дает никто? - Заткнись, а? – ага… щаз. - Ну, не бесись так. Серьезно. Проститутку себе закажи. - Рот закрой свой или я тебе его заткну. Ну, да. Мне почти страшно. Я сижу тут с тобой, придурком, в этой консервной банке, и мы едем в наш дом у озера, куда я всегда любила ездить, потому что мы, блин, ездили туда с Надей! Мы загорали, купались, тусили в ближайшем местном придорожном баре. И папа прав, я рвалась туда, но я рвалась к тому, что там было всегда, а не к вот этому вот издевательству, которое они мне сейчас устроили. Рот он мне заткнет. Мне так хреново сейчас, что от того, что я буду сидеть со ртом, залепленным изолентой, или заштопанным нитками, хуже мне точно уже не будет. Цитируя попугая из анекдота, хрен с ней с шеей, я должен это видеть… - Слушай! А ты подрочи! Тебе легче… - Блядь!!!!! Серьезно, я бы не удивилась, если бы он сейчас достал откуда-то упаковку скотча или что-то в этом роде, но… черт. Деймон резко подается ко мне, хватает за шею, притягивает ближе, и я чувствую прикосновение его губ к своим. Не знаю, какая реакция здесь правильная, вернее… мозг кричит, что я должна оттолкнуть его, тело, что надо ответить, и, в итоге, я просто зависаю, а я памяти всплывает та злополучная бутылочка в мои двенадцать лет, когда я тоже, как идиотка не знала, что делать. - Ты не думай, я умею целоваться, - затравленно смотрю на него, как только он отстраняется от меня. Черт. Черт, черт, черт, Елена!!! Соберись, блин, что это за хрень?! Как там было в этой новомодной неправдивой книжке? Он только коснулся, а я уже забыла, как дышать? Так вот, лучше бы я тоже забыла сейчас именно это, а не то, сколько дерьма эта синеглазая скотина принесла в мою жизнь! - А я думал, истерить – это единственное, что ты умеешь, - а, нет… все в норме… обо всем дерьме, которое в нем есть, он мне сам милостиво напомнит… ну, и прекрасно. - Отпусти. - Еще что? Он опять целует меня, и опять я почему-то не вырываюсь. Я помню ночь. Помню этого гребаный пруд. Помню, как он на меня орал, и как отчаянно мне хотелось дотронуться до его губ. Сейчас его язык у меня во рту, он крепко держит меня за шею, больно зацепляя волосы, и намертво прижимает к себе. - Ты… - даже у зверей по Discovery я ни разу не видела таких кровожадных глаз, - маленькая, тупая, избалованная стерва, - блин, почему я не дышала, пока он позволял? – тебе всю жизнь лизали жопу, по которой надо было нещадно лупить, - он снова целует, кажется, еще чуть жестче, чем в прошлый раз, - ты почему-то считаешь, что имеешь право рушить жизнь моего друга просто потому, что тебе так захотелось, - это неправильно, но у его губ чертовски сумасшедший вкус, - Джена мой друг. Джена единственная женщина в моей жизни, которую я любил, будь уверена, я ни при каких обстоятельствах не позволю тебе ей навредить, - мне бы надо послать его… надо начать орать, ругаться, кричать… вместо этого я просто неуверенно двигаю языком и, реально, как в первые раз, осторожно целую его, - как же ты меня бесишь… - Тогда перестань… - вот этот писк придушенной мыши – что угодно, но только не мой голос. - Что..? - Целовать меня. - Не могу. Кажется, и правда, не может. У меня начинает кружиться голова, мне не хватает воздуха, мне хочется вырваться от него, выскочить из машины и убежать, но вместо этого почему-то, мы опять целуемся, и его рука скользит по моей обнаженной ноге, слегка задирая подол и без того короткого сарафана. На хрена я надела его? Почему не джинсы? Не паранджу? Папа с детства вдалбливал мне, что главное не врать себе и ему, но, похоже, сейчас я преуспела и в том и в другом. И, если ему я даже под дулом пистолета не смогу рассказать о том, что сейчас здесь происходит, то себе… я ненавижу его. Деймона. Это чистая правда. Мне сводит челюсть от злости каждый раз, как только я вспоминаю о нем, но вместе с тем… глупо отрицать, я оделась так, чтобы, сидя рядом со мной в машине, он видел не дорогие потертые джинсы, а мои загорелые колени. Мне просто хотелось его подразнить. Я не думала, что все так будет. - Деймон… - жадно глотаю воздух, как только он отрывается от меня, - там… все поехали… Он коротко кивает, ошалело глядя на меня, облизывает губы, возвращает руки на руль, и мы трогаемся. Черт. Как же колотится сердце. Поправляю сарафан, собираю волосы, вытираю губы, зачем-то отодвигаюсь чуть подальше на сидении, облокотившись о дверь, прикрываю глаза. Вот, блин. Как же мне теперь провести рядом с ним все выходные? - Ну, что? – Деймон глушит двигатель, припарковавшись у нашего дома, и с издевкой смотрит на меня, - продолжение будет? - Ты охренел? – почему-то вся накопившаяся ненависть к нему, моментально возвращается на свое законное место. - Ну, как… - в какой момент я допустила мысль, что в тебе-уроде есть хоть что-то человеческое? – я явно не хуже тех двух павианов, от который я тебя вчера забрал. - Да пошел ты. Выскакиваю из машины, очень красиво и гордо успеваю сделать ровно два полноценных шага, и на третьем Деймон ловит меня за руку, рывком притягивает к себе и злобно смотрит в глаза. - Я, кажется, предупреждал, что будет, если ты еще раз меня пошлешь. У меня в средней школе была чертовски странная учительница по литературе. Если объяснять совсем просто, то она даже в реальной жизни разговаривала эпитетами великих русских писателей, причем, судя по тому, что ее обычно никто не понимал, она делала это на языке оригинала. То есть золотой дождь для нее – это что-то из Пришвина, которого я так часто читала для занятий русским, и которого мы, разумеется, никогда не проходили в школе. Так вот, если бы все происходящее сейчас описывала она, то получилось бы примерно следующее. Вокруг уже начинали сгущаться первые сумерки. Солнце еще на закатилось за горизонт, но в пьянящих розово-желтых лучах заката уже сумасшедше купалось чуть потемневшее небо, и пение птиц стало другим, вечерним, оно бывает таким только летом или поздней весной, когда так чарующе пахнут цветы, когда природа просыпается, когда даже приближающаяся ночь не означает забвение и тишину. Но вокруг тихо. Тихо так, словно мы остались вдвоем в этом огромном мире, и слышатся только бешеные удары наших сердец, которые сейчас почему-то начинают биться учащенно и в такт. Я не шучу. Примерно так она описала бы то, что сейчас происходит, а именно, попытку изнасилования несовершеннолетней на берегу, блин, озера. Смеркалось. - Отпусти!!!!!! – моя тренерша по гимнастике кончила бы, если б увидела, как я, оказывается, могу изогнуться, - пусти меня, сволочь!!!!!! Деймон даже не отвечает мне!!! Он тупо ржет! Смешно ему, блин! А мне больно! У меня затекают руки, он отрывает меня от земли, крепче прижимает к себе и терпеливо ждет, когда мне надоест извиваться. Хрен там, урод. Изо всех сил стараюсь пнуть его, ударить побольнее, высвободить, наконец, руки, но в какой-то момент эта сволочь перестает глумиться надо мной, подается вперед и снова целует меня. Будь ты проклят, Сальватор! Его гребаные руки везде! Он каким-то удивительным образом умудряется меня держать и лапать одновременно, целовать, кусать за губы, что-то рычать, и смотреть… смотреть такими глазами, что… - Отпусти!!! О, чудо! Неужели хоть что-то сегодня оказывается на моей стороне, и мое колено благополучно прилетает этому уроду по яйцам. Ну, почти. Первые пол секунды я радуюсь тому, что только что произошло, потом за одну миллиардную долу этой самой секунды, пугаюсь. Черт… тут ключевое слово «почти», и, кажется, именно его стоит использовать в качестве эпитафии. Ну, в смысле, надписи на могильном камне. Потому что мне теперь, явно, не жить. - Ты охренела?!?!?! – Деймон резко ставит меня на ноги, опирается об мои плечи, носком ботинка бьет меня под колени, и я падаю на землю, а он с рычанием наваливается сверху. - Отпусти!!! - Теперь уже точно нет! Я вырываюсь, и царапаюсь, и кричу, и проклинаю его, и плачу… черт, я плачу… плачу, блин, потому что, как ни позорно признавать, мне дико страшно. Он опять целует меня, правда, на этот раз я уже не отвечаю, все еще отчаянно пытаясь столкнуть его с себя. Блин. Кто тянул меня за язык? Почему я никогда не могу вовремя остановиться?! Его руки повсюду, он задирает мой сарафан, коленом раздвигает мне ноги, целует плечи, шею, грудь… - Деймон, не надо! Правой щеке вдруг становится невыносимо горячо, и я снова вспоминаю о том, что эта зараза левша. Не думала, что когда-нибудь такая мысль будет иметь смысл, но лучше бы он бил правой. *** - Пап, а правда, что девушка должна сохранить себя для мужа? – Елена в упор смотрит на Аларика, и тот, застыв, продолжает наливать виски в полный до краев стакан. - В каком смысле? - В смысле, девственницей. - Дочь… - Аларик шумно выдыхает, отставляет, наконец, бутылку и тянется за тряпкой, чтобы вытереть стол, - кажется, я совсем недавно объяснял тебя, что нельзя жрать песок во дворе. И, если честно, я как-то не был готов к этому разговору. Может, сделаем вид, что его не было, я подготовлюсь, а ты потом спросишь еще раз? Лет через пять? - Через пять? – Елена удивленно приподнимает бровь, - это в девятнадцать что ли? - А тебе уже надо? – Рик залпом делает несколько глотков и неуверенно смотрит на дочь, - будешь? - Виски? - Да я уже не знаю, может, тебе пора покурить предложить… - Пап! – Елена со злостью смотрит на отца, до боли сжимая маленькие кулачки, - мы можем поговорить об этом серьезно?! - Давай я дам тебе тот совет, который дал мне когда-то мой отец, ладно? – Аларик берет свой стакан, бутылку и, опасливо поглядывая на дочь, идет в гостиную, - даже, по факту, это два совета. - Ну? - Главное предохраняйся, и лобковые вши, подцепленные в колледже – это нормально. - Папа!!!!! – Елена перепрыгивает через спинку дивана и с яростью смотрит Рику в глаза, - дедушка венеролог!!!!! Какого еще совета от него можно было ждать?! Зажги свечи, купи розы?! - Дочь… - Ты можешь ответить серьезно?! - Серьезно, - голос Аларика вдруг становится противоестественно тихим, - Елена, я нормальный шизонутый отец. И, как любой из нас, я бы предпочел, чтобы с моей девочкой этого вообще никогда не случилось. Но, в отличии от большинства, я осознаю, в каком мире мы живем. Поэтому, нет, Елена. Не обязательно хранить себя для мужа. Просто поступай так, чтобы тебе потом не было стыдно. И помни совет дедушки. *** - Деймон, не надо!!!!!!!!! – кажется, меня бьет током, когда я чувствую грубую ткань его джинсов на внутренней стороне своего бедра, - пожалуйста, не надо! Ты же человек! Деймон, ну, ты же человек!!! – кажется, все-таки нет… - Деймон! Деймон, пожалуйста!!!!! За что?! Что я тебе сделала?! Деймон!!! - К сведению, - он тяжело дышит и издевательски гладит меня по волосам, - чем больше ты орешь, тем сильнее меня это заводит. - Деймон, пожалуйста… - черт, ну, ты же уже добился всего, чего хотел..! я уже и рыдаю, и умоляю..! – отпусти меня. - Не могу, - он опять целует меня, и, кажется, даже начинает мурлыкать от удовольствия, - черт, как же классно… - Пожалуйста!!!! – его рука скользит мне под сарафан, и я начинаю истерить с новой силой, - пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Я не хочу! - Чего? – он вдруг резко поднимает голову и удивленно смотрит на меня, - ты вся течешь, какой, к черту, не хочешь? - Деймон… - Елена, возможность оторваться на тебе – единственный плюс твоего в край дерьмового характера. Ты меня довела настолько, что тебя уже абсолютно не жалко. Так что, хватит пищать, расслабься и получай удовольствие. - Я тебя умоляю… - Скажи это еще раз! – звенит пряжка его ремня, он сдавленно рычит что-то, сильнее раздвигает мне ноги, подается вперед. - Деймон!!!!!!!!!!!!!! – почему-то мне уже кажется, что это происходит не со мной… это кричу не я, он сейчас насилует не меня, я вообще где-то не здесь и не с ним… я дома, с папой, Надей, и все хорошо… - Деймон, пожалуйста! Не надо! Не так! Я не заслужила этого! Такого! Не заслужила! Пожалуйста! Ну, ты же человек, Деймон! Ты же человек! Ты же человек! Пожалуйста! Только не так! - Только так, Елена, - он прикусывает меня за губу и смотрит такими глазами, что я тут же отчетливо понимаю: его бесполезно о чем-то просить, - только так. - Нет!!!!!!! – я чувствую его пальцы где-то у края своих трусиков, а через секунду уже под ними, и по телу одна за другой проходит несколько волн дрожи, а слезы… кажется, что они везде, и, видимо, я уже никогда не перестану плакать, но, что самое главное, это сейчас совершенно не помогает… - нет! Пожалуйста! Нет! Не так! Только не так! – он не отпустит… - Деймон, это первый раз!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! - Что..? – он мгновенно останавливается, резко поднимается на руках и бешено смотрит на меня, - ты, типа, девственница? - Да-а! – слезы градом катятся по лицу, тушь щиплет глаза, а губы соленые и припухшие от его поцелуев. - Что за бред, Елена?! – как же я боюсь сейчас его чертовых глаз, - ничего, что я вчера забрал тебя из постели двух пьяных парней?! - А ничего, что я тоже была пьяная?! Я ни хрена не помню! - Так ты часто бухаешь! Может, все уже давно произошло, ты просто забыла?! Вот, мне бы остановиться. Серьезно. Мне бы просто заткнуться сейчас, и тихо молиться, чтобы он отпустил. Но хрен там. С силой выдергиваю руку и наотмашь бью его по лицу за эти слова. Перебор. Вот сейчас, реально, был перебор. - Тебе не жить, если соврала! – он заламывает мне руку, и я морщусь от боли, вынужденная сильнее прижимается к его мускулистому, потному, пахнущему сладкими духами телу. - Я не врала! - Я проверю! - Деймон! - Я не шучу, Елена, - его голос вдруг становится пугающе тихим, - ты достала меня. Я хочу тебя настолько сильно, что мне зубы от желания сводит. У тебя, кукла, есть два варианта, здесь и сейчас или ночью. Решай. - Отпусти. Мда… вот он, джентльмен двадцать первого века. Сказал, что отпустит, и отпускает. Херня, что он еще сказал то, что ночью, спустя несколько часов, все равно возьмет все, что захочет… и, видимо, это свое слово он так же безоговорочно сдержит. Поднимаюсь с земли, кое-как поправляю сарафан, через все еще открытую дверь достаю из машины свою сумку, отворачиваюсь от насмешливого взгляда Деймона, и, слегка прихрамывая от того, что он сильно отдавил мне ногу своим перекаченным телом, медленно иду к дому. Мне бы бежать. Но я почему-то еле ползу. Мне бы звонить отцу, жаловаться, кричать, просить, чтобы он спас меня… вместо этого я ковыляю к себе в комнату, достаю из сумки чистые вещи… и ровно в этот момент силы безнадежно заканчиваются. Я падаю на постель, утыкаюсь лицом в подушку и начинаю реветь. Так горько, как плачут только в детстве, и так, как я не плакала уже много лет. Меня, словно, рвет изнутри, и это жутко, но… мне нравится мысль, что я реву от того, что взрослый сильный, больной на голову придурок с боевым пистолетом, чуть ни лишил меня девственности, пытаясь изнасиловать во дворе нашего загородного дома. Но, поскольку, я все еще стараюсь не врать себе… Я реву от того, что он меня отпустил.