Необдуманный

На его руках кровь. Она покрывает уродливой сеточкой кожу, расползается по белоснежным манжетам, впитывается в рукава пиджака. Её запах въедается в легкие, как безжалостный яд, разгрызает внутренности на куски, оставляя после себя лишь пепел. Клаусу нечем дышать. В его руках всё то, что могло дать ему шанс на нормальную жизнь. В его руках Хейли. Тонкие запястья девушки белее молока и холоднее льда. Клаус с силой сжимает её ладонь, словно в отчаянной попытке передать ей часть своей силы. Но тщетно. Тело покинуто жизнью, а Клаус покинут призрачной возможностью счастья. Из горла мужчины рвется крик полный отчаяния, но боль стискивает мышцы железной рукой и только сдавленный хрип оглушает стены старой церкви. Насколько больно терять — Клаус не знал. Насколько необратимо страдание — не ведал. Настолько можно потерять самого себя в борьбе за несбыточное — не узнает. Мужчина проводит ладонью по лицу Хейли, закрывая ей глаза, ставя точку в этой трагедии под названием «Проклятие Никлауса» и вина, словно жгучее вино разливается по венам, въедается в сердце и заставляет его болезненно трепетать. — Это всё я! — глухой полустон-полувскрик отражается от стен, искаженным эхом возвращается к Клаусу и заставляет его желать умереть рядом с той, кто носила под сердцем его дитя. Дитя. Его дитя. Призрачная надежда. Плод не-любви. Союз двух непримиримых не-людей. Этот ребенок не заслуживал такого, но получил сполна. Никлаус не смог спасти не только Хейли, но и невинное дитя. Никлаус не смог спасти то, что могло изменить его жизнь, то, что первым понял Элайджа, расцвело багряным заревом перед глазами мужчины. Та, жизнь, которая у него могла быть. Маленький ребенок на руках, с улыбкой познающий мир. Мир, в котором его отец — его защита. Мир, в котором его мать — его опора. Мир, где два противоборствующих существа нашли тот островок единения, который стал их связующим кольцом. Где плоть от плоти его, его драгоценное дитя — было бы живо. У него был шанс. Был. Он мог стать отцом. Мог дать жизнь, а не отнять её. Принести хоть что-то в этот мир кроме страданий и страха. Из года в год шлейф боли тянулся за Клаусом, рекой полной отчаяния и непримиримого одиночества. Он упивался своей силой, но не видел очевидного — сила тщетна, если ты не можешь спасти тех, кого любишь. И его сила — мелкая галька под ногами, идущих к своей цели врагов. Не скалы, не преграда. Песок. Клаус тянется губами ко лбу Хейли. Легкий поцелуй. Встреча огня и льда. Её силы и его бессилья. Именно Хейли могла его спасти, но он в своей гордыне, в своей высокомерности, не увидел этого. Не увидел в глазах волчицы тот свет, что мог стать его путеводной звездой. Не увидел в ней своё спасение. Её упрямство сталкивалось с его упрямством и высекало искры, заставляя пылать мир в этом огне. В их огне. Если бы Клаус верил в богов — он бы молился. Просил бы возможности всё изменить, просил бы жизни для той, что не заслуживала смерти, просил бы. Умолял. Впервые в жизни прогнулся бы бессчётное количество раз — лишь бы видеть её широко распахнутые глаза и держать на руках своего ребенка. Силы покидали мужчину, словно на его теле была рана, из которой мгновение за мгновением вытекала жизнь. Словно что-то в нем неведомым образом оказалось связанно с убитой Хейли. Невидимая нить не оборвалась со смертью, она стала лишь крепче, открыла, наконец, глаза Клаусу. Мужчина встал, держа на руках тело девушки. Бережно уложил его на алтарь, словно мог потревожить её бесконечный сон. Провел ладонью по её плечу, словно давая клятву. Клятву на крови. Отомстить. Месть удел слабых и Клаус слаб. Слаб в своей жажде власти, в своей гордыне, в своем неумении слушать и главное слышать. И он зальет Новый Ореан кровью. Кровью виновных и невинных, кровью мучеников и мучениц, он поднимет армию на войну с теми, кто пошел против него. Смоет в сточные воды желания и мечты тех, кто отнял у него надежду. Тело Хейли вздрагивает и выгибается в судороге, изо рта девушки бежит кровь, но её рука, стискивающая его запястье полна сил. Еще одна судорога и громкий крик. Крик, переходящий в вой. Он отражается от стен, гулким эхом разносится под крышу, запутывается в люстре, свисающей над ними. Широко открытые глаза Хейли встречаются с глазами Клауса. В них смятение и боль смешиваются с облегчением и радостью. На руках мужчины их дочь.