Часть истории

      Спальня была погружена в полный, беспросветный мрак, Гарри не видел ничего, кроме тускло блестевших глаз Геллерта и тонкого месяца за окном. Сознание будто затуманилось, подёрнувшись очень тонким, но от того не менее плотным занавесом впечатлений этого вечера.       Словно во сне он наблюдал за тем, что происходило: в камине вспыхнул и заиграл прыгающими язычками пламени огонь, Геллерт, усадив его на край кровати, куда-то ушёл и не возвращался, казалось, никак не меньше половины ночи, но всё-таки вернулся и, присев на корточки напротив него, вложил Гарри в руку что-то холодное, что, как мгновение спустя отметил Поттер, было бокалом, почти до краёв наполненным тёмно-красным, казавшимся в сумраке почти чёрным, вином. Гарри наблюдал и осознавал, что то была явь, как осознаёшь, когда спишь, что тебе всего лишь снится сон, не становящийся тем не менее от этого осознания менее реалистичным, но явь эта, наоборот, казалась сном.       — Пей, — поднеся его руку с бокалом в ней ко рту, велел Гриндевальд. Голос его звучал мягко, но в то же время не терпел никаких возражений. Гарри послушно — хотя скорее всё ещё не осознавая до конца, что происходило, — сделал большой глоток. Резкий сладко-горький вкус показался ему неприятным, вино, проскользнув в желудок, тут же стало неприятно греть, а после — и вовсе обжигать внутренности, сердце забилось раненой птицей, захотелось возмутиться, но сил не осталось, а Геллерт был слишком настойчив, безмолвно заставляя осушить бокал полностью. С каждым новым глотком вкус вина менялся, становясь поначалу весьма терпимым, а позже и вовсе довольно приятным. Теперь оно не обжигало, а приятно грело, кружило голову и избавляло от лишних мыслей, что тяготили его. Немного расслабившись и раскрепостившись, Гарри потянулся, разминая затёкшие мышцы. — Теперь лучше?       Он неопределённо качнул головой, но Геллерт, расценив это как согласие, удовлетворённо кивнул. Приподняв голову Гарри за подбородок и заглянув ему в глаза, он усмехнулся, заметив каплю сонливости и чуть больше — опьянения в его взгляде.       — А теперь ты расскажешь мне, что там происходило?       Гарри повёл плечом. Он не хотел углубляться в подробности, не хотел вообще что-либо рассказывать. Заметив его нежелание, Гриндевальд подлил в его бокал ещё вина. Гарри усмехнулся. Намеревался ли Геллерт его споить, раскрепостить или просто успокоить нервы, но этот жест заметно повеселил его. Залпом осушив бокал — в голову ударила очередная порция алкоголя, сознание поплыло, унося с собой всю тяжесть прошедшего дня, месяца, года, жизни, — Гарри откинулся на подушки и протянул руку к потолку, словно пытался что-то поймать. Геллерт лёг рядом, подперев голову ладонью и прожигая его взглядом. Вздохнув, Гарри начал сухо и коротко излагать факты, но эмоции захлестнули его, и несколько фраз, которыми он планировал описать саму суть, превратились в длинный монолог.       — Мне нужно было забрать кое-какие вещи, которые… очень важны для меня, — помолчав немного, размышляя, стоит ли вдаваться в подробности, он продолжил: — Я знал, что они были у них, у Гонтов. Гонты — последние прямые потомки Салазара Слизерина, они кичатся своим происхождением, своими цацками, своим наследием, считают себя выше не то что магглов, но и волшебников, даже чистокровных, — Гарри усмехнулся. — Они же, чёрт их подери, наследники Слизерина. Я знал кое-что о Марволо Гонте. Противный, высокомерный, безжалостный и не видящий ничего, кроме собственного «я». Одним словом, я знал, к чему следует быть готовым, но нас встретила девушка, Марла, его, как позже выяснилось, сестра и по совместительству жена.       Я никогда не слышал о ней, не имел ни малейшего понятия даже о самом факте её существования, что совсем не удивительно: она сама не хочет, чтобы о ней узнали. Она слишком гордая, слишком упрямая, слишком сильная, чем-то она даже напомнила мне Лидию, но, в отличие от неё, Марла не хочет что-либо менять. Нет, она не боится. Она просто не хочет. Она видит вещие сны о своём будущем и верит, что попытки изменить его окажутся тщетными. То, что мы придём, она тоже видела. И знала, что мне было нужно. И поэтому сразу сказала, что не может отдать мне ни медальон, ни кольцо, потому что иначе сама пропадёт. Хотя не знаю, что было бы хуже: смерть или жизнь, которую ведёт она.       Странно это или нет, но в голове постоянно крутились мысли: «Сорви медальон с её шеи, оглуши Гонта, упеки его в Азкабан за все его преступления, забери кольцо и исчезни в неизвестном направлении, возьми то, что тебе нужно, и не думай о том, правильно это или нет, от того, что ты сделаешь так, как нужно тебе, мир не перестанет крутиться, и конец света тоже не наступит». Я даже сделал уже было шаг — оставалось протянуть руку к её шее и дёрнуть, но потом я подумал: а что станет после этого с Марлой?..       — Ты слишком много думаешь о других людях, — прервав его, проворчал Гриндевальд, успокаивающе поглаживая его живот. — Совсем как Ал. И даже сегодня, помимо той девчонки, ты стал думать о магглах, наплевав никак не меньше чем на десяток законов и статутов.       — Я безнадёжен, — тихо рассмеявшись, хотя абсолютно ничего смешного в этом не было, и уткнувшись носом в шею Геллерта, ответил на это Гарри.       — И правда.       На протяжении нескольких минут слышалось только медленное дыхание, треск огня в камине и тихое курлыканье посапывавшего Блэкфайра. Геллерт гладил Гарри по голове, его пальцы путались в волосах, время от времени задевали шею, приятно щекоча. Лёгкие прикосновения и умиротворяющая тишина убаюкивали Поттера, его клонило в сон, но тут Гриндевальд снова заговорил.       — Так ты правда знаешь парселтанг.       — Да, — лениво отозвался Гарри, продолжая медленно проваливаться в сон. — Я же уже говорил тебе как-то об этом.       — Да, но я думал, ты… — Геллерт замялся, подыскивая более-менее подходящее или хотя бы приличное слово, — выпендриваешься.       Подняв голову и прищуренно взглянув на него, Гарри недовольно фыркнул:       — Выпендриваешься у нас только ты, — сев по-турецки, он продолжил, передразнивая ленивую и напыщенную манеру речи Гриндевальда: — Немецкий, итальянский, польский, румынский, шведский, а ещё, представь себе, русалочий, а ещё этот адский французский и, очевидно, английский.       Закатив глаза, но не став акцентировать внимание на том, что его откровенно дразнят, Геллерт продолжал:       — Откуда ты знаешь парселтанг? Ты выучил его? Как?       Гарри пожал плечами.       — Нет, не учил. Не знаю. Кажется, я знаю его с рождения. Я не знал об этом лет до двенадцати, пока не повстречался с василиском, — краем глаза проследив, как глаза Гриндевальда расширились, а брови поползли вверх от удивления, он усмехнулся. — Да, славные были времена. Ещё он меня укусил, я умирал, а потом меня спас феникс. Но вообще, приключения со змеями и парселтангом у меня начались несколько раньше. Тогда я премило побеседовал с питоном в террариуме.       Вино придавало ощущение эйфории, и Гарри заметно раскрепостился. Он понимал, что говорит лишнее, но мысль о том, что нельзя постоянно всё скрывать, заглушала все голоски опасения, велевшие ему молчать.       — Но разве эта способность не передаётся исключительно наследникам Слизерина? — недоумённо глядя на него, спросил Геллерт. Казалось, этот вопрос действительно не на шутку его заинтересовал.       — Понятия не имею, правда это или нет, — Гарри пожал плечами. — Но могу тебя заверить, если это принципиально, что в моих предках Слизерина не было. И слава Мерлину.       — Почему же? Так ли это плохо — быть наследником древнего известного рода?       Гарри недоверчиво взглянул на Гриндевальда, словно сомневался, всё ли у того было в порядке с головой.       — Ты вообще видел Гонтов? Так ли это плохо? Ну, даже не знаю.       Он поднялся на ноги, при этом покачнувшись, но всё-таки устояв на ногах, дав тем самым Геллерту понять, что больше не желает говорить о наследниках Слизерина в целом, Гонтах в частности, парселтанге и том, что сегодня произошло. Он ходил по спальне и не мог найти, чем бы себя занять. Все эти вопросы спугнули сон, и теперь энергия, бурлившая в крови благодаря красному вину, так щедро подливавшемуся Гриндевальдом, требовала выхода.       Снова его внимание привлекли многочисленные рисунки. Остановившись посередине комнаты, Гарри принялся медленно крутиться вокруг собственной оси, внимательно разглядывая каждый из них. Их тут было действительно много — и миниатюрных зарисовок, и настоящих картин размером в четверть стены, и каждый был достоин отдельного внимания. И хотя Гарри совсем ничего не понимал в художественном искусстве, не умел рисовать, да и пробовать не собирался, не отметить, что это, должно быть, был весьма трудоёмкий процесс, он не мог. Особенно долго он рассматривал четыре из них.       На одном была изображена ночь как она есть: иссиня-чёрное небо с россыпью звёзд на нём, едва различимые в этой темноте силуэты маленьких домиков, деревьев, заборов и церкви на заднем плане. Вид был смутно знакомым, и спустя несколько минут пристального разглядывания Гарри с удивлением осознал, что то была панорама Годриковой Впадины.       На другой картине был изображён Хогвартс — он узнал бы его из тысяч замков, до того родным и привычным был его вид, тем более когда каждый камень был будто срисован с оригинала. Острые крыши башен покрывали пушистые шапки снега, практически сливавшиеся со светлым небом над ними. Гарри даже смог разглядеть телескопы на Астрономической башне и человеческие силуэты в окнах и проёмах, когда подошёл совсем близко. Под пальцами краска тоже не была гладкой — она застыла неровными волнами, которые набегали на песчаный берег — холст, смывая белый песок — чистоту холста — и унося его в море — мир красок и потрясающих пейзажев и портретов. Так, в сущности, было и с людьми. Все они были песчинками на побережье, которых превратностями судьбы то отбрасывало волной далеко на берег, то смывало обратно в море.       На третьей картине был нарисован ещё один замок — выстроенный в готическом стиле, крепкий на вид, хоть и казался несколько утончённым, и высокий, башни которого, казалось, ещё сильнее тянулись ввысь. На самой высокой из них на сильном ветру развевался алый флаг. Рассмотреть, что там нарисовано, Гарри так и не смог, но подозревал, что с высокой долей вероятности там была выгравированная всё в том же готическом стиле буква «Д». Сам замок находился на острове — крошечном клочке земли, который буквально со всех сторон был окружён чёрными водами моря, а высокие волны омывали его берега.       — Ты же говорил, что вам нельзя ничего рассказывать о Дурмстранге, — обернувшись к Гриндевальду, озадаченно проговорил Гарри.       — Ну да, — тот пожал плечами, сделав какое-то замысловатое движение пальцами. — Говорить нельзя, но я ведь и не рассказываю.       Гарри снова повернулся к картине и принялся кончиками пальцев прослеживать нарисованные линии.       — Из-за замка остаётся слишком мало места на острове. Где же всякие, я не знаю, теплицы, парки или что там у вас?       Геллерт тихо рассмеялся и покачал головой.       — Парки? Ты говоришь о Дурмстранге как о курорте, честное слово. Что насчёт теплиц, они в подземельях, — на последних словах Гриндевальд поморщился, словно от боли. Гарри нахмурился.       — Всё в порядке?       — Да, — Геллерт отмахнулся, словно ничего и не произошло. — Нельзя рассказывать, говорю же.       Обеспокоенным взглядом Гарри сверлил его до тех пор, пока он, раздражившись в очередной раз, не сказал, что всё в порядке, и не велел ему отвернуться. Пожав плечами и сделав вид, что ему абсолютно всё равно — в глубине души он всё-таки чувствовал себя виноватым за то, что выудил у Геллерта очередную подробность о Дурмстранге, и проклинал дурацкие правила, из-за которых двенадцатилетним детям приходилось приносить Непреложный Обет, — Гарри снова вернулся к рассматриванию картин.       Четвёртый рисунок был портретом Альбуса. Он лежал на тёмно-синих простынях, на удивление гармонично сочетавшихся с цветом его глаз. Волосы, выделяясь пламенеющим пятном, разметались по подушке, а кожа, на которой причудливо отражались блики света, казалась молочно-белой. Черты его лица заострились, отчётливо выделялась каждая мышца, а от шеи и ключиц Гарри очень долго не мог отвести взгляд. Альбус с холста улыбался лишь уголками губ — так бывало совсем редко, но это было жутко соблазнительно и дразняще, что постоянно сводило Поттера с ума. И Гриндевальда, он был уверен, тоже.       — Как ты начал рисовать? Тебя кто-то учил? — любопытство распирало Гарри, и он снова не смог удержаться от вопроса. Геллерт лениво повернул голову, глядя на свои рисунки так, будто сам впервые их видел.       — Начал как все: года в три дорвался до красок, измазал все стены, сам вымазался. Меня никто не учил. Моя мать была профессиональной художницей, поэтому в доме всегда было в избытке холстов, красок и кистей. Я просто делал, что мне вздумается, — родители не возражали, будучи сами творческими личностями. А потом, когда я стал жить с Батильдой, ничего, в принципе, не изменилось: я громил этот дом, в своё время, помимо рисования, увлекаясь дизайном, боевыми искусствами, магическими существами, опасными растениями — да всем, в сущности. Постепенно детские нелепые рисунки стали больше походить на что-то более или менее эстетичное, я оттачивал мастерство, а вот это всё, — он махнул рукой, указывая на стены, — результат пятнадцатилетнего опыта.       — А что, — Гарри замялся, прекрасно осознавая, как глупо, нелепо и нетактично прозвучит вопрос, который он собирался задать. — Что случилось с твоими родителями?       Лениво поднявшись и медленно подойдя к нему (на мгновение у Поттера возникла ассоциация: так хищный зверь подкрадывается к своей жертве), Геллерт несколько минут пристально разглядывал его, словно размышляя, что стоит сделать: съязвить, нагрубить или всё-таки рассказать как оно есть.       — Как я уже говорил, они были теми ещё энтузиастами, — наконец он пожал плечами. — И решили они отправиться в очередную экспедицию — на этот раз в Эквадор. Я просил их остаться, заливался слезами, — на этих словах он криво усмехнулся, словно вспомнил что-то забавное. — Но они всё равно уехали, сказали, привезут мне обезьянку. И больше я их не видел.       — Они погибли? — дыхание у Гарри сбилось, а внезапно нахлынувший порыв жалости к Геллерту начал душить его. Кому, как не ему, было понять его чувства.       — Они просто не вернулись. Может, погибли, а может, были убиты. Им было девятнадцать. Столько же, сколько нам сейчас.       — Мне так жаль.       — Это было слишком давно, а я был слишком мал, чтобы помнить их, — слова Геллерта теперь звучали как издёвка, но Гарри знал, что за напускной иронией он тщательно скрывал внутренние переживания, грусть и, возможно, даже обиду на родителей за то, что те предпочли ему очередную экспедицию. Кто знает, что могло бы быть сейчас, через пятьдесят, через сто лет, если бы Гриндевальды остались тогда с сыном.       — Неправда, — Гарри качнул головой. — Я знаю, как это, и я знаю, что от того, когда и при каких обстоятельствах ты кого-то потерял, боль от потери не становится слабее.       Мимолётно улыбнувшись, но ничего не сказав, хотя сама его улыбка говорила что-то вроде «Какой же ты ещё ребёнок, Гарри», Геллерт отошёл к высокому комоду и, покрутив в руках открытую бутылку вина, отпил прямо из горла. Гарри стало неловко. Он чувствовал, что не стоило спрашивать о таком личном и сокровенном, но благодаря игравшему в крови алкоголю плохо контролировал собственную речь. Чтобы хоть как-то отвлечься от депрессивных мыслей и стыда, он снова устремил взгляд на одну из стен — на этот раз на плакат, изображавший переплетение десятков линий, стрелок и крохотных надписей. Подойдя чуть ближе, чтобы лучше рассмотреть, что это, он с удивлением узнал в этом нечто что-то вроде схемы, на которой то тут, то там возникали различные имена, причудливым образом соединённые друг с другом. Кончиками пальцев прослеживая путаные линии, Гарри отметил знакомую фамилию — Певерелл, но что удивило его сильнее, знакомое имя — Игнотус Певерелл. Судорожно вспоминая, где он мог его слышать, перебирая в голове сотни вариантов, забираясь в каждый, даже самый дальний, уголок памяти, он всё-таки не смог вспомнить, откуда имя казалось ему таким знакомым. С некоторой долей разочарования он продолжал водить рукой по пергаменту, пока не наткнулся на какие-то царапины в правом нижнем углу холста. Присев на корточки и прищурившись, пытаясь разглядеть, что же там было нацарапано, но так и не преуспев в этом, откровенно говоря, тщетном деле, он снова позвал Гриндевальда.       — Хэй, Геллерт? — дождавшись, пока тот всё своё внимание безраздельно отдаст ему, Гарри продолжил: — А что это? И что тут внизу нацарапано?       Прихватив с собой бокал вина, Геллерт подошёл ближе и с минуту всматривался в холст, пока не ответил таким тоном, будто это само собой разумелось:       — Это генеалогическое древо. А внизу… — он закрутился, словно что-то искал. Схватив наконец первое попавшееся под руку перо и баночку с чернилами, Геллерт присел на корточки и, нащупав царапины пальцами, наскоро заштриховал их. — Вот.       Это снова был тот самый символ — круг и линия, вписанные в треугольник. У Гарри возникло ощущение, что этот знак преследовал его. Ну серьёзно, куда ни глянь — везде он. Но что больше выводило из себя, он не знал, что же такое сокровенное это треугольник означал.       — Что это значит? Я постоянно наталкиваюсь на этот знак, но понятия не имею, что он означает.       — Постоянно? — Геллерт прищурился, смерив его подозрительным взглядом. — Это где же?       — В комнате Ала, где-где, — отчего-то рассказывать Гриндевальду о кольце Гонта казалось Гарри неправильным. Да и его подозрительный тон откровенно злил.       — Ладно, — Геллерт выгнул бровь и снова обернулся к стене. — Это знак Даров Смерти, Ал тебе, кажется, рассказывал о них.       Да, мрачно подумал Гарри, вспоминая, при каких обстоятельствах Дамблдор рассказывал ему сказку о трёх братьях. И последующее эпичное знакомство с самим Гриндевальдом.       — Так вот, — продолжал Геллерт. — Всё это совсем не наивная детская сказка, Дары Смерти существуют на самом деле, и тот, кто соберёт их все вместе, станет повелителем смерти.       Гарри недоверчиво нахмурился. Повелитель смерти? Он что, издевался?       — Шутишь, да? — озвучил он свои мысли, упрямо скрестив руки на груди.       — Я серьёзно говорю, — Гриндевальд качнул головой. Он и в самом деле выглядел как никогда сосредоточенным, что ещё больше озадачивало. — Это правда, Дары Смерти существуют на самом деле. Как ты помнишь, их три. Бузинная палочка, — Геллерт указал на линию в символе Даров Смерти, — воскрешающий камень, — очертил круг, — и мантия-невидимка, — обведя, наконец, пером треугольник, он выпрямился. — И я могу доказать тебе.       Гарри с сомнением взглянул на него, но говорить ничего не стал, безмолвно предоставляя Гриндевальду возможность доказать свою точку зрения. Закатив глаза, словно говорил «Мордред и Моргана, как же с тобой сложно!», тот достал из кармана волшебную палочку. Гарри ожидал, что Геллерт произнесёт какое-нибудь заклинание, сотворит что-нибудь эдакое, что, если не убедит его в существовании Даров Смерти и возможности становления её повелителем, то хотя бы сильно впечатлит; но Геллерт, что озадачило Гарри ещё больше, только протянул ему свою палочку.       — Смотри.       Взяв волшебную палочку в руки и всё ещё ожидая какого-то подвоха, Гарри начал крутить её в пальцах. Палочка Геллерта и раньше привлекала его внимание своей необычной формой и какой-то неаккуратностью, что ли. Но он уже успел привыкнуть ко всем странностям Дамблдора и Гриндевальда, и его интерес к обычной волшебной палочке довольно быстро угас, но теперь разгорелся вновь.       Приблизив к лицу, он начал внимательно её рассматривать. Палочка оказалась слегка неровной, кое-где просматривались выпуклости и небольшие изгибы. Рукоятка была несколько тоньше основания, словно истёрлась за долгие годы использования. Но ведь это было абсолютно невозможно! Ладно, если бы ею пользовались десятки, сотни лет, но ведь Геллерту было всего девятнадцать. Только если не…       — Что должно убедить меня? — пропустив в голос каплю сомнения, спросил Гарри, взглянув на Гриндевальда из-под чёлки, упавшей на глаза. Тот развёл руками:       — Придётся тебе поверить на слово.       Поттер цокнул языком и закатил глаза.       — Ладно, пусть так, — глубоко вдохнув, терпеливо согласился он. — Тогда откуда у тебя сама бузинная палочка?       После кратковременного раздумья Геллерт уклончиво ответил:       — Это долгая история.       — Мы никуда не торопимся.       Его беспечная манера речи и настойчивость, казалось, раздражили Геллерта, но тот сумел сдержать себя в руках.       — Я её украл, — стиснув зубы, процедил Гриндевальд, но его голос звучал на удивление спокойно. Любой здравомыслящий человек на месте Гарри испугался бы, но когда это его можно было назвать здравомыслящим? Вместо этого, удивлённый подобным откровением, он от неожиданности приоткрыл рот, а мгновение спустя громко расхохотался. Его смех становился всё громче и заразительней, он уже не мог остановиться, несмотря на то, что это начало причинять ему боль.       — Да, да, очень смешно, — проворчал Геллерт, в защитном жесте скрестив руки на груди и глядя на Гарри сверху вниз.       — Как… как это произошло? — с трудом успокоившись и утерев выступившие в уголках глаз слёзы, спросил тот. Ему не терпелось услышать эту, как говорилось, крутую историю, да ещё и из первых уст.       — Расскажу, когда успокоишься.       Он честно попытался сделать так, как велел Гриндевальд, но мозг и язвительное внутреннее «я» с его развитым воображением одну за другой генерировали безумные теории произошедшего.       — Так, ладно! — намеренно сурово прикрикнул Геллерт. — Я был в Польше четыре года назад, мы с Батильдой тогда ездили к родственникам. И как раз в то лето местный мастер волшебных палочек, Грегорович, чуть ли не на всю Европу кричал о том, что заполучил старшую палочку и теперь пытается сделать её копию. Это было довольно глупо с его стороны, потому как слухи о бузинной палочке были повсюду и все знали, каким именно образом её можно заполучить. Ну а я, — он пожал плечами, — а я подумал, что это будет весело. Тогда я, как и ты сейчас, во всё это не верил. Мне просто захотелось, и я пошёл за ней. Однажды ночью я пробрался в мастерскую Грегоровича и украл палочку. Он бы и не опомнился, если бы меня не заметил и не заорал во всю глотку толстый ленивый кот. Но, в принципе, и это не сыграло большой роли: я успел прыгнуть в окно, а там уже и аппарировать поочерёдно в людные места, заметая за собой следы.       — А потом? — затаив дыхание, поинтересовался Гарри.       — А что потом? — Геллерт пожал плечами, словно больше нечего было рассказывать. — А потом я поверил. Это были просто бесконечные потоки энергии. Поначалу они жалили и обжигали, словно раскалённое железо — палочка не хотела подчиняться, но позже я всё же смог её приручить. Только не спрашивай как, — предупредив вопрос Гарри, оборвал его Гриндевальд. — Сейчас же вся эта энергия, которая теперь находится под контролем, чувствуется как нечто естественное, уже ставшее частью меня. Как лёгкая вибрация земли или несколько учащённое сердцебиение. С тех пор мы с Алом принялись за поиски камня и мантии.       — Но для чего это? Хочешь повелевать смертью?       — Согласись, — Геллерт игриво вскинул бровь, — это довольно полезный и интригующий навык.       — Ты опять издеваешься?       Гарри прищурился, наблюдая за тем, как Гриндевальд, уходя от ответа, загадочно улыбается и отворачивается, с преувеличенным интересом рассматривая генеалогическое древо.       — Зимой, когда Ал предпочёл остаться в Хогвартсе с тобой, — на этих словах Геллерт иронично усмехнулся: было видно, что, несмотря на всё произошедшее за лето, этот факт его до сих пор сильно задевал, — я бродил по Годриковой Впадине, был на кладбище в том числе и заметил там интересное надгробие, на котором — ты, должно быть, не поверишь — был высечен символ Даров. Имя почти истёрлось, но и сам камень время не пощадило, что, несомненно, заинтересовало меня. С трудом, но я всё-таки смог разобрать высеченное на нём имя: Игнотус Певерелл.       Я стал искать информацию об этом Игнотусе, искал долго, цеплялся за каждую крупицу информации и в итоге — вот, — он указал палочкой на самый верх холста, где были выделены красным три имени. — У Игнотуса было два брата, как и в той самой сказке. Антиох и Кадм. И, опять же совсем как в небезызвестной тебе сказке, их судьбы невероятно похожи на судьбы её героев. Антиох погиб молодым при неясных обстоятельствах, не оставив после себя потомков. Вероятно, он мог быть обладателем бузинной палочки, потому как её владелец, старший из трёх братьев, коим и являлся Антиох Певерелл, был убит, когда пьяный спал в каком-то кабаке после дуэли, которую он, разумеется, выиграл. Второй брат — Кадм — был владельцем воскрешающего камня, как ты помнишь. И снова, совсем как в сказке, средний брат умер молодым, но здесь уже постарался оставить после себя сына, которому камень, вероятно, мог перейти по наследству. Годы жизни Игнотуса, самого младшего из братьев Певереллов, свидетельствуют о том, что он дожил до весьма преклонных лет, умерев в своей постели от старости и передав в наследство своему единственному сыну мантию-невидимку.       И вроде бы всё звучит очень просто, но история играет с нами злую шутку. Касательно наследников Кадма Певерелла, дело обстоит таким образом, что какая-то нахальная девица отсудила у своего младшего брата часть наследства — то есть, как ты уже, наверное, догадался, камень в том числе, — выходила замуж чуть ли не каждый день и плодила маленьких чудовищ, после чего неизвестно каким образом распределила между ними свои сокровища. А по поводу линии третьего брата, Игнотуса, всё совсем печально: в пятнадцатом веке у последнего прямого потомка рода родился один лишь безымянный бастард, который исчез в недрах истории вместе с мантией-невидимкой. Вот так.       — И что теперь? — Гарри, слушавший его с затаённым дыханием, не мог поверить, что история заканчивалась… вот так, выражаясь словами Гриндевальда.       Тот глубоко вздохнул и запустил пальцы в волосы.       — Не знаю. Кучи бессонных ночей и потраченных нервов, вероятно.       Гарри снова с сомнением посмотрел на генеалогическое древо. Могло ли это быть правдой? А если так, то мог ли в кольце Марволо Гонта находиться именно воскрешающий камень? Гонты были потомками Певереллов и, что вполне вероятно, именно Кадма Певерелла, второго из трёх братьев, который, по идее, должен был обладать камнем, способным возвращать мёртвых к жизни. И чёрт побери, ведь именно на камне в кольце Гонта был выгравирован символ Даров Смерти, и что-то подсказывало Гарри, что сам Марволо этого сделать не мог хотя бы потому, что для него кольцо было древней цацкой, символизирующей его собственную принадлежность к древнему роду, а не могущественным артефактом. Было ли всё это совпадением? Или совсем не совпадением?..       Внезапная мысль ошеломила Гарри, воспоминания хлынули разноцветным оглушающим потоком, будто были реальностью буквально вчера. Профессор Дамблдор, чья рука почернела от уничтожения частицы души Волдеморта, заключенной в кольце, и его Ал, веривший в существование Даров Смерти, были одним и тем же человеком. Возможно ли такое, что, обнаружив наконец воскрешающий камень, который искал на протяжении десятков лет, Дамблдор не смог удержаться и попытался использовать его, совсем забыв о том, что то теперь был хоркрукс? Нет, это маловероятно, конечно, но что, если произошло нечто подобное?       — Ты в порядке? — тряхнув его за плечо, обеспокоенно спросил Геллерт. Гарри заморгал.       — Да. Да… — помотав головой в напрасной попытке отогнать мысли об Альбусе и гипотетическом воскрешающем камне в кольце Марволо Гонта, он заговорил, потому что Геллерт не выглядел убеждённым: — Итак, Дары Смерти. Ты правда думаешь, что их создала сама Смерть? Прямо буквально, их создала фигура в чёрной как ночь мантии, в капюшоне, под которым клубится тьма, и с косой наперевес?       — Нет, конечно, что за бред, — фыркнул тот, явно развеселённый таким вопросом. — Это не более чем сильные артефакты, которые были созданы умелыми магами — Певереллами. Ну а их мистические свойства, думаю, на самом деле несколько преувеличены. Например, то, что нельзя одолеть обладателя Старшей палочки, — да хотя бы я живое тому доказательство. Ну и не думаю, что её история полностью состоит из кровавых пятен. Убивали лишь те, кто не мог одолеть владельца собственными силами. Насчёт камня — то же самое. Мертвецов из могил он буквально не поднимет, скорее, призовёт что-то вроде их духов, которые не будут считаться даже призраками. Ну а говоря о мантии-невидимке, от смерти она, естественно, не спрячет.       — Ну а что насчёт пафосного титула повелителя смерти? — снова поддавшись скептицизму, поинтересовался Гарри. Его откровенно забавлял подобный слух.       — Да, это тоже несколько преувеличено. Скажем, став владельцем артефактов подобной силы, ты повысишь собственные способности к выживанию, ну а вдобавок получишь несколько приятных и временами забавных бонусов.       Спрашивать, какие именно бонусы там могли быть, Гарри не стал, прекрасно осознавая, что подробности ему вряд ли придутся по вкусу.       — Ты кажешься несколько испуганным всем этим, — криво усмехнулся Гриндевальд. Чего он пытался добиться этим? Уязвить? Мимо. Оскорбить? Всё равно не попал.       — Я не испуган, — ледяным тоном отчеканил Гарри. — Я всего лишь пытаюсь всё это осмыслить.       Эта история, сказка, которая вроде бы вполне могла быть реальностью, пусть и несколько изменённой, существование Даров Смерти, старшая палочка, принадлежащая Геллерту, Дамблдор и кольцо — всё это никак не укладывалось в его голове, и Гарри явно требовалось время, чтобы обо всём поразмыслить.       — Ладно, у тебя ещё будет время подумать об этом завтра. А сейчас ложись спать, уже поздно, — вмиг став серьёзным, спокойно и без капли иронии сказал Геллерт.       Гарри нахмурился:       — А ты?       — Я не хочу. Да и к тому же надо разрисовать потолок, пока мне хочется это сделать. Знаешь же, случается такое, когда перегораешь, идея, от которой прежде захватывало дух, перестаёт казаться такой уж гениальной, надоедает. Самое странное, что такое случается не только по отношению к идеям и вещам, но и по отношению к людям, которые когда-то были дороги и любимы. Человек в этом плане — самое низкое существо из всех существующих на свете.       Гарри не знал, куда себя деть, куда деть свои руки, свой взгляд, потому что вещи, о которых говорил Геллерт, были такими… реальными. И от осознания этого становилось ещё паршивее.       — Я тоже не хочу спать, — тихо пробормотал он наконец. — Я понаблюдаю за тобой, если ты не против.       Гриндевальд безразлично пожал плечами и, больше не обращая на него внимания, подошёл к большому письменному столу. Один за другим он открывал бесчисленные ящики, доставал и вываливал на столешницу горы баночек с краской, десятки кистей различных форм и размеров, бумагу, остро заточенные карандаши, новые перья и ещё закупоренные бутыльки с чернилами. Гарри, устроившись в самом углу кровати и прижав ноги к груди, положил голову на колени так, чтобы было удобно за ним наблюдать.       Сначала Геллерт, склонившись над разбросанными на столе пергаментами, рисовал эскиз, усердно вырисовывая каждую деталь. Он был так увлечён, что не замечал ничего вокруг: ни того, что сидел, по мнению Гарри, в совсем неудобной позе, ни того, что упавшие на глаза волосы почти полностью загораживали обзор, ни забившего крыльями и настойчиво требовавшего к себе внимания Блэкфайра. Гарри приятно удивила подобная увлечённость, хотя он прекрасно понимал, что Геллерт способен и не на такое, но сил на то, чтобы вслух выразить своё удивление, у него не осталось. Мысли от Гриндевальда постоянно возвращались к Дарам Смерти, Певереллам, Гонтам и Дамблдору, но были вялыми, несущественными и вскоре вновь обращались к занятому своим делом Геллерту.       Время, играя с Гарри и его восприятием, текло непонятно, ощущения обманывали его, и он не знал, сколько уже прошло — час или полночи, потому что оба варианта были вполне реальны, — когда Гриндевальд, отодвинув стул, поднялся на ноги, прихватив с собой один из пергаментов с наиболее удачным наброском. Взмах палочки (снова в голове Гарри мелькнула мысль, правда ли то была именно бузинная палочка?) заставил все кисти и краски немедленно взмыть вверх и, выстроившись в некое подобие лестницы, проплыть по воздуху вслед за ним. Взобравшись на стремянку, что сильно позабавило Гарри, Геллерт долго и придирчиво выбирал кисть, проверяя чуть ли не каждую ворсинку.       Гарри улёгся на спину, чтобы лучше видеть происходящее.       Выбрав, наконец, одну из самых больших кистей, Геллерт откупорил баночку с краской и принялся за дело — стал красить потолок. Гарри честно пытался наблюдать за процессом, но спустя несколько минут, так и не увидев каких-либо изменений, начал рассматривать самого Геллерта. Тот стоял, вытянутый и напряжённый, словно струна (очередная безумная мысль, что Гриндевальд умел, должно быть, всё, в том числе и играть на каком-нибудь замысловатом музыкальном инструменте, промелькнула в голове, но быстро растворилась в потоке других странных идей), прогнувшись в спине и задрав голову к потолку. Гарри отчётливо видел пролёгшую на его лбу глубокую вертикальную морщину, поджатые тонкие губы и напряжённые мышцы рук и, что уж скрывать от самого себя, не мог отвести взгляд. Ему нравилось это зрелище, нравились стайки переменчивых мыслей, круживших в голове, словно маленькие тропические птицы, нравилось лежать среди подушек, пропахших парфюмом Геллерта. И в тот момент ему казалось, что было бы здорово, если бы это мгновение длилось вечно.       — Почему ты рисуешь кистями? Ты же волшебник. Я имею в виду, ты же просто можешь взмахнуть палочкой — и вуаля, готовый рисунок во весь потолок, — произнёс он до того неожиданно, что сам удивился своим словам. Глупым мыслям, видимо, надоело оставаться лишь в голове, а его расслабленное состояние, в котором он мало что соображал, не могло помешать им вырваться наружу.       Геллерт, отвлёкшись от рисования, недоумённо посмотрел на него сверху вниз. Убрав изо рта кисть, которую держал зубами (их было слишком много, а рук всего две — явно недостаточно), он облизал губы и в тон Гарри ответил:       — Почему ты ходишь по земле? Ты же волшебник. Я имею в виду, ты же просто можешь взмахнуть палочкой и левитировать себя на ходу или, например, постоянно летать на метле.       Снова вставив кисть между зубов и задрав голову к потолку, он отвернулся, не дожидаясь ответа. Ну, в принципе, нечего было ожидать — вопрос явно был риторическим. И всё-таки он заставил Гарри задуматься. Действительно, почему нет? Зачем все эти сложности? Люди слишком любят усложнять себе жизнь, тем самым привнося в неё капельку разнообразия, страсти и веселья. И страданий, да. Целое море.       Время тянулось медленно, как патока или расплавленная карамель. Гарри следил за монотонными, точными и изящными движениями рук Геллерта, за тем, как стремянка, повинуясь одному лишь его желанию, двигалась по всей комнате, ловко огибая другие предметы, а бесчисленные баночки и кисти, словно стая фанаток, повсюду преследовали его, постоянно находясь за спиной. Гарри клонило в сон, глаза буквально закрывались, но в голове билась отчаянная мысль, что он хочет увидеть результат, причём увидеть в тот самый миг, когда Гриндевальд, нанеся финальный штрих, слезет со стремянки, поэтому он упорно боролся с практически неодолимым желанием провалиться в небытие.       Наконец, спустя несколько часов кропотливой работы Геллерта и жалких, но упорных и более-менее сработавших попыток Гарри не уснуть, когда уже первые лучи поднимавшегося из-за горизонта солнца стеснительно заглядывали в комнату, окрашивая её в тёплый оттенок тёмно-коричневого, Геллерт спустился на пол и потянулся, словно кот, прогнувшись в спине. Гарри, лежавший до этого с закрытыми глазами, чутко уловил шум и распахнул глаза, резко сев.       — Как тебе? — заметив, что он задрал голову кверху и во все глаза таращится на потолок, самодовольно поинтересовался Гриндевальд, прекрасно осознавая, что рисунок был великолепен.       И он действительно был. Гарри казалось, что он где-то уже видел подобное — то могло быть воспоминание из детства или что-то из его юности, или, может быть, давно позабытый сказочный сон. Потолок остался чёрным, не изменив общему стилю, в котором был выдержан весь интерьер, но вот роспись на нём светилась молочно-белым с перламутровыми переливами оттенков всех цветов радуги: здесь был и нежно-розовый, и бледно-голубой, и сиреневый, а ещё — кремово-жёлтый и мятно-зелёный. Россыпь нарисованных звёзд переливалась и блестела, отчётливо просматривались созвездия — из тех, что запомнились ему с уроков Астрономии, Гарри смог разглядеть Большую и Малую Медведиц, Дракона, Лебедя и Большого Пса с ярко выделявшимся среди прочих звёзд созвездия Сириусом. Ниже было нарисовано лесное озеро с неверно отражавшимися на водной ряби созвездиями, которое окружали голые ветви деревьев, переплетавшиеся между собой и образовывавшие затейливое кружево узора. А у озера, чуть склонив голову и прижав уши, искоса поглядывая на Гарри и переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой олень: на его крупе отчётливо виднелись светлые пятна, копыта серебрились, а рога казались сродни ветвям деревьев — такие же ветвистые и великолепно-красивые.       — Это просто… — выдохнул Гарри, полностью утратив дар речи, — невероятно. Я никогда не видел ничего подобного.       Геллерт, самодовольно улыбнувшись, вскарабкался на кровать, улёгшись рядом с Поттером, который по-прежнему продолжал с восхищением рассматривать роспись. Он вглядывался в каждый миллиметр, и каждый миллиметр открывал ему новую мельчайшую, но оттого ещё более невероятную деталь, будь то маленький светлячок, пара последних листьев, слетевших с дерева, или тусклая дорожка лунного света, опустившаяся куда-то в гущу ветвей. Тихо рассмеявшись, явно довольный впечатлением, которое на Гарри произвёл рисунок, Геллерт мягко потянул его за руку, заставляя улечься себе на грудь.       — Давай, продолжишь восхищаться завтра.       Тот действительно был восхищён, поэтому даже не обратил никакого внимания на самодовольство Гриндевальда.       — Завтра уже наступило, — отмахнулся он, продолжая искоса рассматривать узор, который образовывали оленьи рога.       — Когда поспим немного. И не говори, что не хочешь, — прервал его Геллерт, хотя он ещё даже рот не успел раскрыть. — Ты уже спал, я видел — наблюдал за тобой время от времени.       — Неправда, я не спал, — заметив, что Геллерт, выгнув бровь, иронично смотрит на него, Гарри поспешил добавить: — Я просто лежал с закрытыми глазами и думал.       — О чём же таком ты думал с закрытыми глазами?       — Об этих твоих Дарах Смерти, о чём я ещё мог думать, — раздражённо буркнул Поттер.       Он действительно продолжал думать о них, даже когда дремал. И именно в полудрёме к нему пришло воспоминание, выуженное из глубин памяти: он слышал о Певереллах не только как о предках Гонтов в целом и Волдеморта в частности. Он слышал и об Игнотусе, младшем, по словам Геллерта, из братьев Певерелл, а точнее, видел его имя на свитке с генеалогическим древом Поттеров, который ему очень давно — больше года назад, Мерлин, подумать только! — отдал гоблин Кхар. Теперь, окончательно проснувшись, он мог здраво взвесить и обдумать вновь открывшийся факт и прийти к некоторым выводам. Во-первых, если Поттеры и вправду вели свою родословную от Игнотуса Певерелла, что было вполне вероятно, если верить магии гоблинов (а уж в чём-чём, а в этом было трудно сомневаться, хотя и до сих пор не верилось в сам факт), это значило, что он и Волдеморт были дальними родственниками. Да, конечно, Сириус говорил ему как-то, что все чистокровные волшебники — родственники друг другу (возможно, и Гриндевальд с Дамблдором приходились ему какими-нибудь десятиюродными дядюшками в четвёртом поколении, но об этом отчего-то думать совсем не хотелось), но сам тот факт, что они с Волдемортом имели одного предка вызывал непередаваемое отвращение не столько к нему, сколько к себе, потому что запачканным Гарри ощущал именно себя. И во-вторых, если Дары Смерти действительно существовали, если Игнотус Певерелл был первым владельцем легендарной мантии-невидимки, а Поттеры и сам Гарри были его потомками, если изыскания Геллерта были верны, то мантия-невидимка, которая передавалась в их семье из поколения в поколение, от отца к сыну, как было сказано в той сказке…       — Геллерт, — тихо позвал он, хотя внимание обеспокоенного продолжительным молчанием Гриндевальда и так было безраздельно приковано к нему.       — Что случилось?       — Как ты узнаешь, что мантия-невидимка, которая предположительно является Даром Смерти, именно та самая? Их ведь очень много на самом деле.       — Если не говорить о силе того же рода, что исходит от моей палочки, — задумчиво ответил тот, — то по её качеству, конечно. Искусственные мантии-невидимки, которые используются Авроратом и всеми, кому не лень, постепенно теряют свои свойства невидимости, чары угасают, а потом мантия и вовсе становится обычной тряпкой, в то время как та самая мантия-невидимка, которая, по идее, передаётся из поколения в поколение на протяжении вот уже нескольких столетий, не должна была потерять свои свойства до сих пор и не должна будет в будущем.       — То есть, — мрачно проговорил Гарри, — срок её использования не ограничен, в то время как действие других, подобных ей, лишь временно?       — Да, причём копии действуют на протяжении нескольких лет. Года три-четыре, не больше, я думаю.       Гарри, резко сев, отвернулся и прикрыл глаза. Он чувствовал, как голова буквально взрывается от того осознания, которое только что обрушилось на него. Его мантия-невидимка, доставшаяся ему в наследство от отца, служила уже намного дольше, чем три-четыре года. Да, это могло быть простой случайностью, разумеется. И он бы даже поверил в это, если бы не тот факт, что ею в своё время интересовался Дамблдор. Именно Дамблдор отправил ему на Рождество мантию, именно у него она была, как объяснял он это в своей записке. Случайность ли?..       Устало потерев глаза, Гарри снова лёг и спрятал лицо в изгибе шеи Геллерта, постаравшись отогнать прочь все мысли и раздумья. На сегодня хватит. Это было даже слишком. Слишком много совпадений, которые, если сложить их все воедино, были подозрительно похожи на правду.