Часть истории

      Время тянулось неумолимо медленно, и Гарри уже начал считать дни до начала октября, когда он сможет отвлечься хотя бы на Академию Авроров. С Геллертом у них не ладилось от слова совсем: оба были погружены в свои мысли и заняты исключительно своими проблемами и переживаниями. Казалось, Ал был тем связующим звеном между ними, своего рода клеем, благодаря которому эти доведённые до абсурда отношения не разваливались. Но теперь всё, что осталось от Альбуса, — лишь напоминание в виде четырёх коротких писем и бесконечно мучительное ожидание следующей пары-тройки строк. Несмотря на обещание Ала писать чуть ли не каждый день, письма от него приходили непростительно редко. «Совсем нет свободного времени…», «Постоянно хочется спать…», «Ужасно устаю, прихожу и не могу думать ни о чём, кроме тёплой постели…», «Так загружен, что даже скучать некогда…» Поначалу на такие записки Геллерт реагировал спокойно, хотя и ворчал, и хмурился, но последнее письмо буквально вывело его из себя. Неровным от воодушевления почерком Ал, наконец освоившийся на новом месте, вкратце описывал местность Оксфорда, преподавателей, новых приятелей, с которыми на днях ходил в местный паб, где все вместе они распили не одну пинту огневиски. Гриндевальд долго и пристально пялился на лист пергамента, скользя прищуренным взглядом по косым дрожащим строкам, после чего смял его в кулаке и, бросив письмо на тлевшие в камине угли, которые тут же вспыхнули и заиграли яркими языками пламени, вышел из дома прямиком на растерзание ливню и ветру, громко хлопнув напоследок дверью. Гарри тогда лишь покачал головой и перевёл задумчивый взгляд на уже вновь затухавшее пламя в камине.       С того вечера прошло три дня, и Поттер, полностью погружённый в свои отнюдь не радостные мысли и находившийся в доме Дамблдоров совсем один, начал медленно сходить с ума. Он был бы рад любой компании, любому занятию, да даже Аберфорту был бы рад, честное слово, хотя то, по правде говоря, были уже крайние меры. К слову об Аберфорте, Гарри честно пытался сдержать обещание, данное Альбусу, и проследить за благополучной посадкой малыша Эбби на «Хогвартс-экспресс» (в то время как Гриндевальд даже думать об этом забыл, что несказанно возмущало Поттера), но младший Дамблдор наотрез отказался, чуть ли не закатил истерику, так что пришлось отступиться и последовать примеру Геллерта, благо сам Гарри не особо горел желанием провести с Эбби дополнительные часы.       Гарри подошёл к зеркалу и пристально уставился, но не на своё отражение, а на висевший на зеркальной поверхности лист пергамента, весь исписанный и перепачканный чернильными кляксами.       1. Медальон Слизерина (1899: Гонты (?); 1940-е: Хэпзиба Смит; 1997: неизвестно);       2. Дневник (1899: нет; 1997: уничтожен);       3. Кольцо Гонтов (1899: Гонты (?); 1997: уничтожено);       4. Чаша Хаффлпафф (1899: неизвестно; 1940-е: Хэпзиба Смит; 1997: неизвестно);       5. Нагини (1899: нет; 1997: Волдеморт);       6. Диадема Равенкло (?) (1899: неизвестно; 1997: неизвестно).       Да, это не воодушевляло, более того, этот список бесконечных вопросительных знаков и «неизвестно» вгонял Гарри в депрессию. Всё это были лишь его догадки, причём что-то — может, то самое мифическое шестое чувство? — подсказывало ему, что догадки эти были, скорее всего, неверны. В итоге он не мог вернуться в своё время, а всё, что у него было, — лишь недостоверные крупицы информации, но иных вариантов не представлялось.       Сорвав с зеркала листок и скомкав его в руке, Гарри стремительно развернулся и, достав из шкафа тёплую мантию (вид уныло гнувшихся на ветру мокрых и уже изрядно облетевших деревьев совсем не воодушевлял), быстро натянул её, бегом спустился по лестнице и вышел в туман, не останавливаясь и не оглядываясь, чтобы не возникло желание на всё плюнуть и просто спрятаться под одеяло, прихватив с собой огромную кружку какао с горстью маленьких зефирок.       По дороге к дому Гриндевальда Гарри умудрился наступить во все лужи, из-за чего ноги тут же промокли. Настроение, которое и без того было хуже некуда, опустилось куда-то на уровень девятого круга ада. Буквально взлетев на крыльцо, поскользнувшись и чудом удержавшись на ногах, он мысленно выругался и громко постучал стальным кольцом. Так и не получив ответа, Гарри толкнул дверь и шагнул в густой сумрак холла. Шум дождя стал глуше, оставшись там, снаружи, за тяжёлой дубовой дверью. В доме царила тишина, даже хода часов не было слышно, хотя Гарри, уже достаточно знавший о причудах и странностях Батильды, нисколько этому не удивлялся. Не тратя времени на поиски Бэгшот (настроения на непонятные, загадочные разговоры с ней у него всё равно не было), он направился прямиком на второй этаж. Там его встретила всё та же пугающая, тёмная тишина. Его шаги тонули в густом ворсе ковра, а тяжёлое дыхание отдавалось эхом от голых стен. Тем не менее Гарри был слишком зол и раздражён, чтобы придавать значение таким мелочам. Распахнув дверь в комнату Гриндевальда, он уверенно вошёл внутрь.       Гарри ожидал увидеть что угодно, в самом деле, это же был великий и ужасный Геллерт Гриндевальд, но реакция всё же подвела его. Несмотря на густой сумрак, в который была погружена спальня из-за задёрнутых чёрных штор, не пропускавших ни единого луча тусклого света, Гарри всё же смог разглядеть силуэт мирно дремавшего и посапывавшего на жёрдочке, спрятав голову под крылом, Блэкфайра, а также горы валявшихся на полу вещей, свитков пергамента, палочек и бутыльков, а ещё — груду мерно вздымавшихся и вновь опускавшихся одеял на постели. Покачав головой и почувствовав, как раздражение начало постепенно покидать его, он, осторожно ступая и стараясь ничего не задеть, подошёл к кровати.       Присев на корточки, Гарри потрепал спящего Гриндевальда по плечу и тихо позвал:       — Геллерт, просыпайся, — не дождавшись никакой реакции, он повторил свою попытку: — Геллерт.       В следующее мгновение он почувствовал стальную хватку на своём запястье, а долю секунды спустя Геллерт уже выкручивал его руку.       — Какого чёрта? — яростно зашипел Гарри, вырвавшись из мёртвой хватки и непроизвольно отскочив от явно спятившего Гриндевальда на несколько шагов. — Совсем тут обезумел?       — Больше не будешь подкрадываться, как какой-то маньяк, — хриплым после сна голосом буркнул тот, откинул одеяла и сел, после чего вперил немигающий взгляд в Поттера.       — Ты так чутко спишь, что я запросто мог прикончить тебя несколько раз, — раздражение вновь начало возвращаться к Гарри. Он помотал головой, отгоняя дурные чувства. — Я не хочу спорить с тобой.       Геллерт дёрнул плечом, безмолвно велев ему продолжать.       — Мне нужна твоя помощь, — спокойно и стараясь не пропустить в свой голос ни единой эмоциональной ноты, издалека начал Гарри. — Мне нужно посетить одно место и разузнать кое-что, — заметив, что Геллерт собирается что-то спросить, он поспешил продолжить: — Только у меня есть одно условие: никаких вопросов, никаких пререканий, никакой самодеятельности.       — Зачем тогда я тебе сдался? — лениво поднявшись, Гриндевальд подошёл к окну и, раскрыв шторы, хмуро посмотрел на стену дождя по другую сторону стекла.       — Чтобы вытащить тебя из этого… — Поттер огляделся вокруг, пытаясь подобрать более или менее подходящее слово, — серого тлена.       На самом деле собственный замысел совсем не нравился Гарри, но иных вариантов у него в принципе не было. Геллерт же своими самодовольством, холёным спокойствием, самоуверенностью каким-то мистическим образом вселял все эти чувства в него лишь находясь рядом. А спокойствие и самоуверенность Гарри были ой как нужны.       — Подожди минутку, Эванс. То есть тебе нужна моя помощь и при этом ты ещё выдвигаешь какие-то условия? — Гарри, возмущённый подобной интерпретацией, собрался было ответить что-нибудь резкое и неприятное, но Геллерт уже продолжал: — С чего я должен прельститься таким предложением?       — Да Мерлина ради! — раздражённый не на шутку, Поттер всплеснул руками и направился обратно к выходу. Зря он это затеял. С чего у него вообще возникла мысль, что Гриндевальд сможет стать его помощником, союзником, да кем угодно? С чего он взял, что они хотя бы банально смогут сосуществовать? — Как будто я буду заставлять или умолять тебя.       — Ладно, ладно, — пробурчал Геллерт, но Гарри уже было глубоко всё равно, и его словам он не придал ровным счётом никакого значения. — Да стой же ты, Эванс! Гарри!       Почувствовав хватку холодных сухих пальцев на своём плече, Поттер развернулся и упрямо взглянул на Гриндевальда, хотя из-за разницы в росте это выглядело скорее комично, чем внушительно.       — Хорошо, я пойду с тобой, — медленно, чуть ли не по слогам, словно разговаривал с неразумным ребёнком, повторил Геллерт. Гарри продолжал упрямо на него смотреть, мысленно иронизируя, что благородству Гриндевальда не было предела. — Извиняться я не буду, — сквозь зубы процедил тот. Гарри безразлично пожал плечами, продолжая сверлить его взглядом. Несколько долгих мгновений они молчали и упрямо глядели друг на друга — Гриндевальд прищуренно, Гарри, наоборот, широко распахнув глаза, — пока Геллерт, наконец, не сдался. — Ненавижу, когда вы так делаете, — с неприкрытым раздражением буркнул он. — Этот ваш с Алом беззащитный взгляд, прикрытый лишь стёклами очков, сводит меня с ума, после чего вам остаётся только верёвки вить, — за всей этой пространной речью, как догадывался Гарри, Гриндевальд пытался скрыть нахлынувшее на него смущение. — Прости за то, что был груб с тобой.       Вздёрнув бровь, Гарри никак не прокомментировал последние слова — вместо этого он предпочёл перевести тему:       — Чем таким ты занимался, что спал в четыре часа дня?       — Самосовершенствовался. Или деградировал. Зависит от того, с какой стороны смотреть, — пожав плечами, Геллерт наконец отпустил его плечо и направился в душ, бросив перед тем, как скрыться за дверью: — Располагайся и чувствуй себя как дома. И Мордреда ради, ничего не разгроми.       Проследив за скрывшимся за дверью ванной комнаты Гриндевальдом, Гарри закатил глаза. Злость ушла, её место заняло что-то вроде досадного удовлетворения. Бывают же иногда и на его улице праздники, честное слово. Сняв и заклинанием высушив и очистив одежду и себя самого, Гарри подошёл к кровати и присел на самый краешек. В прошлые разы, когда он здесь был, что-то постоянно отвлекало его внимание: то он чувствовал жуткий стыд и вину, то был слишком занят кем-то другим. Помотав головой, отгоняя таким образом мысли об Альбусе, Гарри решил осмотреться вокруг.       Комнату Гриндевальда можно было описать одним-единственным словом: чёрная. Как и все комнаты в этом доме, она имела свой собственный цвет, и надо было признать, он вполне соответствовал внутреннему миру и внешности хозяина. Чёрные обои, чёрные шторы, чёрные простыни, подушки и одеяла, мебель из чёрного дерева и металла. Даже феникс чёрный. На удивление, обилие чёрного цвета нисколько не давило. Возможно, потому, что внимание каждого, кто входил сюда, сразу же акцентировалось на ярких красках рисунков, которыми были увешаны стены. Пейзажи, зарисовки, схемы и таблицы и множество различных портретов, на которых по большей части был изображён Альбус. На мгновение сердце Гарри защемило от вспыхнувшей тоски: до того реалистичными были рисунки, до того ярко они передавали черты и характер Ала.       Только сейчас, внимательно оглядевшись вокруг, Гарри осознал, что на полу валялись не пергаменты, а свежие схемы и рисунки, а в бутыльках вместо чернил были краски самых разных цветов. Кисти и перья тоже здесь были — в компании пустых бутылок из-под вина и виски. Гарри покачал головой. Самосовершенствовался Гриндевальд или деградировал — сложный вопрос, но одно он знал точно: Геллерт продолжал его удивлять. Суровый, временами жёсткий и грубый, он мог растаять от одного лишь жалостливого взгляда или едва ощутимого прикосновения Альбуса, готовил самый вкусный в мире чай, который когда-либо приходилось пробовать Гарри, и рисовал так, что, будь Поттер каким-нибудь ценителем-коллекционером, он продал бы душу за возможность заполучить одну из этих картин в свою коллекцию. А ещё Гриндевальд пил, словно обладал сорокалетним стажем в этом деле, и становился злым как чёрт. Хорошие черты и недостатки, находившиеся на противоположных чашах, опасно перевешивали и клонили весы то в одну, то в другую сторону, благодаря чему сохранялось странное, но на удивление гармоничное равновесие.       Мысли причудливыми ручейками стремительно перетекали одна в другую. Всё-таки с Геллертом у Гарри складывались довольно странные отношения. Они были абсолютно не похожи, но какие-то точки соприкосновения у них всё же имелись. И дело было даже не только в Але, хотя и без него, конечно, не обошлось. Отчего-то Гарри знал, что может доверять Гриндевальду, хотя сама мысль поначалу казалась абсолютно абсурдной. Довериться Геллерту Гриндевальду, Тёмному Лорду, который стремился (и наверняка стремится) захватить власть над миром и поработить магглов, одному из сильнейших противников Альбуса Дамблдора (и, на минуточку, его же любовнику)? Почему бы и нет.       Задумавшись о сущности бытия, собственной жизни и всяких мелочах, Гарри заметил, что Геллерт вернулся из душа, только тогда, когда тот присел рядом с ним на край кровати, а от его разгорячённой кожи и мокрых волос донёсся лёгкий приятный аромат хвои.       — О чём задумался? Всё настолько плохо? — толкнув его в плечо, иронично ухмыльнулся тот. Видимо, хорошее настроение начало к нему возвращаться, чему Гарри не сказать чтобы был особо рад: собранный, серьёзный Гриндевальд был не так опасен и непредсказуем, как его злобно-ироничная версия.       — О том, что тебе нужно научиться самоконтролю и перестать пить.       — Вино полезно для организма, — лениво откинувшись на подушки и положив скрещенные руки за голову, Геллерт задумчивым взглядом уставился в потолок, а отвечал, казалось, скорее автоматически.       — Но не в таком количестве, — Гарри снова неодобрительно посмотрел на кучу бутылок, валявшихся практически повсюду, но тут же отвёл взгляд для того лишь, чтобы осуждающе взглянуть на Гриндевальда, который, словно не замечая ничего этого, продолжал задумчиво рассматривать потолок. — Ладно, твоё дело.       — Моё, конечно, — меланхолично усмехнулся тот, задумавшись о чём-то своём. Встрепенувшись и помотав головой, Геллерт тихо велел: — Приляг-ка на минутку.       — Что? — озадаченность, казалось, отразилась на лице Гарри, потому как Гриндевальд, перевёдший взгляд на него, довольно хмыкнул.       — Приляг, говорю. Хочу кое-что у тебя спросить.       С сомнением посмотрев на Геллерта и оценив его явно двусмысленный взгляд, которым тот прожигал в нём огромную воображаемую чёрную дыру (гадал, как будут интерпретированы и восприняты его слова?), Гарри лёг рядом, прижавшись к его боку. Разгорячённая кожа Геллерта приятно грела, а запах, шедший от него, успокаивал волнение и тревогу. Теперь изменения в его настроении не казались такими уж нереальными. Поддавшись мимолётному порыву, Гарри обнял его поперёк тела, отчего пальцы, слегка замёрзшие и онемевшие, начало покалывать, и уткнулся носом ему в плечо. Несколько долгих минут они лежали так: в тишине, убаюкивающем сумраке и тепле собственных тел. Гарри чувствовал себя невероятно уютно, чего не случалось уже много-много дней.       — Может, останемся здесь и просто будем так лежать? — лениво спросил Геллерт, зарывшись пальцами в его волосы и медленно их перебирая.       Наваждение и дремоту как рукой сняло. Гарри немного отстранился и, нахмурившись, твёрдо ответил:       — Нет, — а потом, потерев глаза, со вздохом продолжил: — Так о чём ты хотел поговорить?       Перевернувшись на бок и подперев подбородок ладонью, Геллерт нахмурился и указал пальцем вверх.       — Я хочу разрисовать потолок, — Гарри тут же перевёл туда взгляд. — Как думаешь, что здесь будет лучше всего смотреться?       Поттер скосил на него удивлённый взгляд. Первой его мыслью было то, что Геллерт издевается, но нет, тот казался серьёзным и глубоко сосредоточенным. Гарри задумался. Потолок был чёрным (вот это неожиданность!), и он честно не знал, что могло бы гармонично смотреться на таком фоне.       — Было бы уместно нарисовать что-то, что важно для тебя, — нерешительно отозвался он.       Геллерт тихо рассмеялся и покачал головой.       — Я и так уже увешал портретами Ала все стены.       — Разве больше ничего для тебя не имеет значения? — выгнув бровь, поинтересовался Гарри, с жадностью ловя каждую из немногочисленных эмоций, отражавшихся на лице Гриндевальда.       — Нарисованная на потолке бутылка текилы — это несколько неэстетично, не находишь?       Гарри закатил глаза, одним лишь этим жестом как бы говоря: «Ты невыносим», на что Геллерт обаятельно и обольстительно улыбнулся, парируя: «Я неотразим».       — Ты можешь нарисовать магию, — внезапно Гарри осенило, и он высказал пришедшую в голову мысль, даже не обдумав её более-менее чётко.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, — он заёрзал, формулируя мысль и подбирая слова. — Магия значит для тебя очень много, не так ли? — Не дождавшись ответа, Гарри продолжил: — Так нарисуй магию. Сам ведь сказал, это должно быть что-то значимое.       — Да, но я ни малейшего представления не имею о том, как рисовать магию, — Геллерт, казалось, глубоко задумался, но продолжал внимательно его слушать.       — А вот это тебе предстоит придумать самому, — Гарри рывком сел и покрутил головой, разминая шею. Краем глаза заметив хмурый взгляд Гриндевальда, прожигавший затылок, он вздохнул, нетерпеливо поясняя: — Просто подумай о том, что для тебя значит волшебство. Вообрази его как предмет или явление.       — Что есть волшебство для тебя?       Геллерт гипнотизировал его взглядом, и Гарри не мог не смотреть на него в ответ, каким бы сильным ни было желание отвернуться. Он знал, что отвертеться от ответа не получится, но и ответа этого у него не было. Он никогда не задумывался об этом, да и зачем? Магия не была и не будет для него смыслом жизни или хотя бы таким же важным её аспектом, как для Геллерта.       Что для него магия? Хогвартс? Призраки? Магические существа? Чудеса, творящиеся на Косой Аллее? Всё это здорово, конечно, но слишком мелко («Вот это да, — присвистнул внутренний голос. — Когда это Хогвартс стал для тебя "слишком мелким"?»).       — Патронус, — объяснение возникло внезапно, а слова сорвались с языка до того, как он успел как следует подумать. Гарри смутился от пристального озадаченного взгляда Геллерта, в котором мгновение спустя промелькнуло понимание. — Ну, ты знаешь, — он замялся, — это тепло и спокойствие, что от него исходят, а ведь в сущности он — лишь бестелесный плод самых лучших воспоминаний.       — В этом есть смысл, — после минутного молчания кивнул Гриндевальд каким-то своим мыслям. — К тому же твой патронус весьма неплох.       — Неплох? — доля возмущения закралась в голос Поттера. Он несильно толкнул Геллерта плечом. — Он шикарен, а ты просто завидуешь!       Гриндевальд тихо рассмеялся.       — Что смешного? — нахмурившись и скрестив руки на груди, требовательно спросил Гарри. — И какой, кстати, патронус у тебя?       Вместо ответа Геллерт лишь игриво повёл бровью и, достав палочку, взмахнул ею. В то же мгновение в воздухе напротив Гарри появился дымчатый феникс. Дремавший до этого и не обращавший ни на кого и ни на что внимания Блэкфайр внезапно встрепенулся, закурлыкал и, взмахнув мощными крыльями, подлетел к своему прообразу. Гарри завороженно наблюдал за этой картиной. Два феникса, но в то же время то были сущности одного и того же. Угольно-чёрный, тенью порхавший в воздухе, и серебристо-белый, словно призрак. Горячий, словно Адское пламя, и тёплый, согревающий, словно человеческое тело. Как будто то как раз и были две грани Геллерта Гриндевальда. За те пару месяцев, что прошли с тех пор, как у них с Алом появились фениксы, Геллерт очень сильно привязался к Блэкфайру, поэтому Гарри нисколько не удивил тот факт, что именно он и стал его патронусом.       — Ладно, твоя взяла.       От этих слов Геллерт расплылся в самодовольной улыбке Чеширского кота и чуть ли не замурлыкал.       — Но ведь до появления Блэкфайра у твоего патронуса была другая форма, не так ли? — Гарри вскинул бровь, заметив, что улыбка медленно сползла с лица Гриндевальда, а сам он недовольно поджал губы. — Что? Что не так?       Из-за хмурого упрямого взгляда Геллерта Гарри начал распирать смех. Ну в самом деле, какую форму мог принимать патронус, что Гриндевальда это задевало до самой глубины души, которая и без того, казалось, находилась слишком глубоко? Разве что кто-нибудь милый, пушистый и невинный вроде кролика. Или белочки. Да, определённо.       — Кто был твоим патронусом? — веселясь, спросил Гарри. Какой-то необъяснимый задор охватил его, а реакция Геллерта только ещё больше разжигала азарт. — Ну расскажи, в этом ведь нет ничего плохого и постыдного. — Глядя на хмурого, словно грозовая туча, Гриндевальда и подумав, стоит ли говорить что-либо ещё, он всё-таки рискнул: — Даже будь он морским котиком.       Зашипев, словно обжёгся кипятком, Геллерт вскочил на ноги и подошёл к высокому шкафу, открыл его, так что дверцы чуть не слетели с петель, и стал методично перебирать вешалки с одеждой. Гарри прыснул со смеху и, чтобы позлить его ещё больше, захлопал руками, имитируя морского котика и издавая скулящие звуки. Геллерт зарычал и в мгновение ока оказался рядом, опрокинул его на спину и, заведя его руки над головой и крепко стиснув запястья, навис сверху.       — Не дразни меня, Эванс.       — А то что? — нахально улыбнувшись, Гарри, нарочно раззадоривая его, прогнулся в спине и откинул голову, открыв на обозрение шею.       С минуту Геллерт пристально рассматривал его, блуждая взглядом, от которого Гарри бросало в жар, по телу, после чего зажмурился на несколько секунд и вскочил на ноги, возвышаясь над ним подобно великану.       — Нам пора, если мы хотим успеть вернуться до полуночи, — бросил он, отвернувшись и натянув первый попавшийся под руку свитер, который, к удивлению Гарри, оказался тёмно-бордовым. — А когда вернёмся, тебе не поздоровится.       Поднявшись вслед за ним, Гарри хмыкнул, но комментировать никак не стал. Укутавшись в мантию и подойдя к двери, он принялся неодобрительно коситься на Геллерта, который снова что-то искал в шкафу, и притопывать, как это делают в комических карикатурных мультфильмах раздражённые кролики. Наконец, Гриндевальд подошёл к нему, и не успел Гарри ни единого звука издать, как оказался закутан в толстый шерстяной шарф, причём делал это Геллерт, сохраняя абсолютно спокойное и невозмутимое выражение лица. Поттер фыркнул, отплёвываясь от лезшей в нос и в рот шерсти, но спорить не стал, вспомнив, что творится за стенами дома.       Геллерт протянул ему ладонь. Заглянув ему в глаза, словно спрашивая, готов ли, Гарри во всех подробностях представил место, о котором думал последние несколько дней. Рывок аппарации — и вот он стоит на высоком холме, окутанном пеленой густого влажного тумана. Геллерт находился слева, по-прежнему держа его за руку. Как и обещал, он не задавал никаких вопросов и не вставлял едких комментариев, хотя Гарри чуть ли не кожей чувствовал, как ему этого хотелось.       Внизу — Поттер знал это — скрывалась небольшая деревня, но отсюда виднелись лишь размытые, тускло горевшие осенней листвой многочисленные деревья и кустарники. В воздухе витал еле уловимый, пойманный в ловушку тумана, запах дыма и смога. Улица была абсолютно пустынна, двери всех домов наглухо заперты, некоторые окна — и вовсе заколочены, и лишь жалобный скулёж псов и свист ветра в ушах, сливавшиеся в один неразличимый и неразборчивый гул, создавали ощущение, что Гарри с Геллертом здесь не одни. Гарри передёрнул плечами. Воспоминания об этом месте обрушились на него многотонным грузом. Перед мысленным взором тут же начали вырисовываться картинки: кладбище, Хвост, мёртвый Седрик, ритуал воскрешения, восстановившийся круг Пожирателей Смерти, жалкие попытки выжить в пародии на дуэль с Волдемортом, призраки родителей…       — Гарри, — где-то рядом, но в то же время очень далеко раздался голос Геллерта. — Всё в порядке?       Глубоко вдохнув и выдохнув и усилием воли отогнав воспоминания, он кивнул и тихо проговорил:       — Идём.       Отпустив руку Гриндевальда — будет очень невесело, если их заметят магглы, — Гарри пошёл вниз по отвесному холму, поминутно оскальзываясь и с трудом удерживая равновесие. Тропинка извивалась подобно змее, постоянно петляя и сворачивая. Гарри не был уверен, что идёт в верном направлении: воспоминания Боба Огдена, которые в своё время показывал ему Дамблдор, были весьма смутными и путаными, а дальше собственной вытянутой руки он не мог разглядеть. Геллерт шёл за ним: Поттер чувствовал его горячее дыхание, вырывавшееся облачками пара и обдававшее затылок приятным успокаивающим теплом.       Наконец туман хоть немного, но начал рассеиваться тускло-оранжевым светом фонарей, по бокам стали появляться небольшие домики, а впереди, вдали, начал вырисовываться силуэт холма с возвышавшимся на нём большим особняком. Литтл-Хэнглтон жил своей жизнью, как и любая маггловская деревня. Гарри ускорил шаг. Дойдя до холма и обогнув его, он очутился в старом, поросшем густым мхом и высокими дикими травами саду. Листья деревьев тихо шелестели — контраст с деревней чувствовался буквально каждым нервом, так что кожа покрылась мурашками, а волосы на затылке встали дыбом. Тропинка, ведущая к дому, если она и была, давно поросла репейником и бурьяном. На мгновение у Гарри возникла мысль повернуть назад, вернуться домой и залить в себя одну-другую кружку горячего шоколада. Или чего-нибудь покрепче, но, стиснув зубы, он пошёл вперёд, внушая себе, что это его обязанность, его долг. Сзади раздался треск и тихая ругань Гриндевальда, но останавливаться и оборачиваться Гарри не стал: впереди забрезжил тусклый свет, и в очередной раз его сердце учащённо забилось от какого-то необъяснимого, но отнюдь не приятного предвкушения, дыхание сбилось, а желудок неприятно закрутило.       — Мы собираемся зайти туда? — спокойно и бесстрастно спросил Геллерт, но уловить в его голосе долю отвращения и брезгливости труда не составило.       — Подозреваю, что так, — Гарри отозвался медленно, словно раздумывал над каждым произносимым словом.       — К чему мне морально готовиться? — Гриндевальд напустил на себя непринуждённый вид, добавив в голос капельку ворчливости, но даже в тусклом неверном свете Гарри всё же видел, как ещё сильнее заострились черты его лица, а на лбу пролегла пара глубоких морщин. Да и то, что Геллерт приготовил волшебную палочку, сделав вид, будто плотнее закутывается в мантию, от него не укрылось.       — К чему угодно.       Не произнося больше ни слова, он двинулся вперёд, выходя на тускло освещённую лужайку возле небольшого покосившегося и поросшего зелёным мхом дома. Из трубы, отчасти снесённой то ли стихией, то ли человеком и теперь скалившейся неровными краями кирпичных осколков, поднималась, извиваясь подобно змее, тонкая струйка белёсого дыма. На двери, покачиваясь, извивалась прибитая за хвост ржавым кривым гвоздём всё ещё живая змея. С жалостью взглянув на неё, Гарри решительно постучал костяшками в дверь. Сырое, наполовину прогнившее дерево, прогнувшись под ударами ладони, глухо отразило удары. Несколько долгих мгновений он пристально вслушивался, надеясь поймать — или, наоборот, не услышать? — какой-нибудь шум, шаги, но уловил лишь тщетные попытки умирающей змеи вырваться из плена и шелест листвы окружавших дом плотным кольцом деревьев. Он постучал ещё раз, на этот раз громче.       — Там никого нет, — спустя несколько минут, которые Гарри провёл в крайнем напряжении, вставил Геллерт. Он брезгливо смотрел на бившуюся в судорогах змею, украдкой оглядывался вокруг и — Гарри готов был поставить на кон собственную жизнь — крепче стискивал свою волшебную палочку, готовясь защищаться и атаковать в любой момент. — По крайней мере сейчас.       Не говоря ни слова в ответ на это, Гарри толкнул дверь. Звякнула цепочка, дверь приоткрылась, образовав лишь узкую щель. Озадаченно нахмурившись — маггловская цепочка? Серьёзно? — он просунул ладонь в щель и кончиками пальцев поддел цепь, после чего дверь медленно и неохотно отворилась внутрь.       — Добрый вечер, — в пустоту проговорил Гарри. Его слова глухим эхом, исказившим их до неузнаваемости, отразились от стен и пола. «Добрый вечер? — внутреннее «я» чуть не захлебнулось собственным ядом. — Серьёзно? Здесь?!» — Есть тут кто-нибудь?       — Стойте, — тихий ровный голос раздался сбоку от него. Мысленно выругавшись, сетуя на собственную глупость, Гарри поднял руки вверх и медленно обернулся. — Не двигайтесь, господа!       То была совсем молодая девушка, выглядевшая не старше пятнадцати-семнадцати лет. Опрятное, но старое и истёртое платье не скрывало большого круглого живота, который она поддерживала правой рукой. Левой же девушка, дрожа, сжимала направленную прямиком в лицо Гарри волшебную палочку.       — Не глупи, девчонка, — медленно проговорил замерший на пороге Геллерт, чья палочка в свою очередь была направлена на неё. — А то ещё разрешишься от бремени раньше срока.       Вздрогнув, девушка перевела ничего не выражающий взгляд на Гриндевальд. Её палочка, словно кроха колибри, металась то в одну, то в другую сторону, указывая попеременно либо на Гарри, либо на Геллерта. Она была загнана в угол и прекрасно это осознавала, но отчего-то совсем не испытывала страха.       — Мы не причиним вам вреда, мисс, — протянув к ней руку ладонью вверх, медленно, пытаясь убедить её в правдивости своих слов, проговорил Гарри. — Мы не враги вам, клянусь. Сейчас все мы, — на последних словах он сделал акцент для особо одарённых. Гриндевальд недовольно склонил голову, продолжая исподлобья наблюдать за девушкой и не сводя с неё палочки, — опустим наши волшебные палочки и поговорим. Хорошо?       Она колебалась, и Гарри отлично понимал её чувства, потому как и сам не был уверен в том, что делал. Он смотрел в её глаза — большие, чёрные, бездонные глаза загнанного в ловушку животного, глаза той маленькой змейки, которая была прибита за хвост к двери и понимала, что теперь это её судьба, — и необъяснимая жалость сковала его сердце. Мимолётно улыбнувшись — нервы давали о себе знать — он снова спросил:       — Хорошо?       Он сделал небольшой шаг по направлению к ней, ступая медленно и осторожно, словно приближался к дикой лани. Она настороженно ловила каждое его движение, но не предпринимала никаких попыток сбежать или напасть. Наконец Гарри оказался настолько близко к ней, что мог без труда сосчитать ресницы, подрагивавшие и трепыхавшиеся, словно испуганные бабочки, готовые взлететь и унестись прочь от малейшего неосторожного движения.       — Меня зовут Гарри, — по-прежнему глядя девушке в глаза, представился он. Завоевать её доверие оказалось немного труднее, чем отправиться обратно в своё время, но это его нисколько не удивляло. Сам бы он, к слову, тоже не стал верить вломившимся в его дом с волшебными палочками наперевес мужчинам. Мысленно сосчитав до десяти, потому как единственный оставшийся выход, который с некоторой долей вероятности мог сработать, его совсем не устраивал, Гарри произнёс, но уже на парселтанге: — Гарри Эванс. Я правда не причиню вам вреда, мисс.       Краем глаза он проследил за реакцией Геллерта. На мгновение брови его чуть приподнялись, но, справившись с собой, он тут же вернул лицу прежнее бесстрастное выражение. Тем временем девушка, удивлённая — не ясно только, приятно или не очень — таким поворотом событий, нерешительно опустила волшебную палочку, тем не менее не выпуская её из руки.       — Марла, — после минутного размышления она тоже представилась. — Марла Гонт.       — Марла, — Гарри улыбнулся и кивнул. — Приятно познакомиться. Мой спутник — Геллерт Гриндевальд, — снова посмотрев на Геллерта и заметив, что тот по-прежнему держит в руках волшебную палочку, он смерил его убийственным взглядом. Нехотя, но всё-таки скрыв палочку в складках мантии, Гриндевальд сухо кивнул. — Я искренне прошу прощения, что мы вторглись, как какие-нибудь варвары, мне ужасно стыдно…       — И всё-таки вы не уходите, — резонно заметила Марла, прищурившись и скрестив ладони на животе. — Что вам нужно?       — Мы ищем одного человека, — Гарри замялся, подбирая более или менее подходящие слова. — Думаю, он живёт здесь. Мистер Марволо Гонт.       — Марволо? — лицо Марлы заметно побледнело и заострилось. Сцепив руки в замок, она с такой силой их сжала, что побелели костяшки пальцев. — Вам лучше уйти. Сейчас же.       Протиснувшись мимо Гарри и Геллерта, она подошла к двери, готовая закрыть её, как только непрошеные гости покинут дом. Во взгляде, которым она смотрела на Поттера, таилось упрямство и нечто ещё, отдалённо напоминавшее дикий первобытный страх.       — Марла, мы не причиним вам вреда, я уже говорил, — спокойно начал Гарри, но она его перебила:       — Я не знаю, что снова натворил Марволо, но лучше вам с ним не связываться, клянусь. К тому же его нет сейчас и не будет ещё некоторое время, может, он вернётся завтра, а может, через неделю…       — Тогда я хочу поговорить с вами, мисс Марла, если позволите. Это не займёт много времени.       — Что вам нужно? — этот вопрос звучал как-то обречённо, и Гарри понял, что Марла сдалась. Затворив дверь, она неторопливо, придерживая объёмный живот, свернула за угол, скрывшись в неком подобии кухни. Расценив это как приглашение последовать за ней, он прошёл следом. Геллерт притворялся его тенью. Или телохранителем?       Марла сидела за столом, при этом Гарри видел, что подобная поза была для неё крайне неудобной. Присев напротив, — Геллерт предпочёл остаться на ногах, встав за его спиной, — он начал:       — К сожалению, я никогда прежде не слышал о вас, только о мистере Гонте…       — Мой брат в деревне более известен, чем я, — Марла слегка склонила голову набок и, прищурившись, стала наблюдать за Гарри.       — Ваш брат, — озадаченно протянул тот, отбив пальцами по столешнице короткую дробь. Он никогда не слышал, что у Марволо Гонта была сестра: Дамблдор ему не рассказывал ничего подобного. Возможно, потому, что и сам не знал этого. — Где он сейчас?       Марла повела плечом и поёжилась, словно от внезапного порыва ветра.       — Вы не местные, — не вопрос, а утверждение, к которому добавлялась проскользнувшая в её глазах озадаченность. — Откуда вы? Кто вы? Откуда знаете парселтанг?       — Я Гарри Эванс, — он запнулся, размышляя, стоило ли лгать. — Я тоже наследник Слизерина.       — Наследники Слизерина, — презрительно фыркнув, Марла с трудом поднялась на ноги и, отойдя, стала вглядываться в мутные окна. — Всю свою жизнь только и слышу, что «наследники Салазара Слизерина, того самого», «реликвии», «чистота крови», «честь», «долг», — скользнув рукой в карман платья и что-то нащупав, Марла снова положила ладонь на живот. — Как вы мне осточертели.       Она замолчала, продолжая что-то высматривать в окне, хотя Гарри искренне не понимал, что можно было увидеть в таком сумраке.       — На протяжении двадцати лет, всей своей жизни, я только и слышала эти фразы, каждый день десятки раз. Моя мать была помешана на древних, как сам этот гнилой мир, побрякушках, а отец, сколько его помню, страдал безумием. Брат внушал мне, кем я должна быть, что всегда вызывало у меня дикий диссонанс: с одной стороны, я знатная дворянка, наследница самого Слизерина, его плоть и кровь, наследница Певереллов, ещё чёрт знает кто, но в то же время я ничтожество, служанка и рабыня своего мужа и господина, которая обязана лишь ублажать его, а в итоге произвести на свет пару таких же сумасшедших и помешанных на крови, мучении магглов и мёртвых змеях выродков. Так что не смейте заикаться о наследии Слизерина, мистер Эванс, иначе я не премину воспользоваться чем-нибудь таким, что будет больнее и опаснее Авады Кедавры.       Всё это время Марла не отводила пристального и осознанного взгляда от окна. Гарри слушал этот на первый взгляд равнодушный монолог и с каждым мгновением поражался всё сильнее. Хрупкая с виду девочка пятнадцати лет оказалась жёсткой благодаря урокам жизни и собственной семьи женщиной, чьи взгляды на вещи оставляли желать лучшего, но от этого не были менее реалистичными. В ней не было никаких эмоций, кроме негодования и злости на мир, который был к ней чересчур несправедлив: ни любви, ни тоски, ни печали, ни боли и обиды. Её слова были словами бездны, которой было безразлично всё и все. И всё же отчасти в ней продолжала жить та самая пятнадцатилетняя девочка, которая дико боялась своих брата и мужа.       — Через сорок три часа у меня родится сын, — она заглянула в глаза Гарри. — Муж назовёт его Морфином. Ужаснее имени просто не придумаешь, на самом деле. Марволо не будет чаять в нём души, хотя и души-то у него давно уже нет. А мальчишка будет таким же, как Марволо.       — Откуда вы знаете это? — Гарри был удивлён тому, с какой точностью, хотя и довольно расплывчатой, Марла рассказывала о будущем.       — Мне снятся вещие сны, — она усмехнулась, отчего в трещинках на её тонких бледных губах выступила пара капель крови, которые Марла тут же утёрла тыльной стороной ладони. — Я знаю свою жизнь наперёд. Всё, что меня ждёт в ближайшие несколько лет, — побои, насилие, бесчисленные случаи выкидышей, пара очередных мертворожденных наследников Слизерина, больше похожих на зверей, нежели на людей, и, наконец, относительно здоровая дочь, которая получит имя Меропа. А потом, одной чудесной ночью, когда Марволо перестанет хватать игр с магглами, меня ждут девять кругов ада, после которых наступит вечное забвение.       — Вы видите будущее?       Гарри был озадачен. Никогда прежде он не слышал ничего подобного. Да, с предсказаниями ему доводилось иметь дело, но то, насколько он помнил, были кратковременные периоды, в течение которых старая добрая профессор Трелони изрекала загробным голосом нечто, что должно было до смерти пугать особо впечатлительных и портить жизнь конкретным младенцам, после чего напрочь забывала и произошедшее, и сказанное. А тут… такие подробности заставили Гарри поёжиться.       — Только своё, — Марла кивнула и пристально посмотрела ему в глаза. — Я не знаю, зачем они вам, но я не могу отдать их, как бы ни желала избавиться наконец от всего этого. Кольцо Певереллов всегда при Марволо, он кичится им почти так же, как нашим происхождением, а медальон, — она вытянула из кармана толстую цепь, вслед за которой показался массивный медальон с извивавшейся изумрудной змеёй в форме буквы S, — моё личное клеймо, пропажа которого приведёт к моей ещё более скоропостижной гибели от рук любимого мужа.       Последние слова были произнесены с неприкрытой иронией. Уронив медальон обратно в карман, Марла замолчала. Ждала ли она, что Гарри что-нибудь скажет в ответ, или нет, но он всё-таки рискнул:       — Ваш брат и ваш муж — один и тот же человек, — это даже звучало противно и противоестественно, так что уж было говорить о действительности. — Марволо Гонт.       — Старые добрые кровосмесительные браки, ещё одна моя любимая семейная традиция, — Марла усмехнулась, пожав плечами. — Раньше это пугало меня. Теперь уже не имеет значения.       Помолчав, она продолжила:       — В детстве я думала, что буду особенной, что мне удастся избежать той участи, что была у всех женщин этой семьи, но предопределённости очень сложно противостоять. И всё, возможно, было бы иначе, если бы не моё проклятье, которые некоторые по глупости своей считают даром.       — Вы знали, что мы придём?       — Как думаете вы сами? — заметив его растерянный вид, Марла вздохнула, поджав и без того тонкие губы. — Я знала.       — Тогда почему вы пытались прогнать нас? К чему всё это было? — Гарри искренне не понимал, зачем были нужны все те сложности.       — Мои видения не театр, господин Эванс, — сухо вымолвила Марла. — Я знала, что вы явитесь. Я знала, зачем вы придёте. Но когда это произойдёт, что тогда случится и что будет после, было и является для меня такой же тайной мироздания, как для вас.       Тяжёлое молчание повисло в воздухе. Гарри одолевали смутные чувства: с одной стороны, он не добился ровным счётом ничего, но с другой, тяготило его совсем не это, а судьба стоявшей напротив него девушки. Молодая женщина с лицом ребёнка и взглядом старицы, она знала свою судьбу наперёд, знала обо всех кошмарах, что должны будут стать явью, ненавидела свою жизнь и свой дар, который по большему счёту был скорее проклятьем, не любила и жалела своих ещё не рождённых детей, презирала брата, ставшего её мужем, насильником, тюремщиком, но ничего не могла изменить. Или не желала что-либо менять?       — Не нужно меня жалеть, мистер Эванс, — покачала головой Марла, заметив что-то такое в выражении его лица, что то ли оскорбило её, то ли раздражило. Не желая продолжать эту тему, она посмотрела поверх его плеча и с почти неуловимой усмешкой проговорила: — У вашего спутника такое выражение лица, будто его кровь сейчас вскипит.       Вздрогнув, Гарри обернулся. Он совсем забыл о Гриндевальде, о том, что, собственно, говорил на парселтанге, и где вообще находился. Лицо Геллерта не выражало ровным счётом ничего. За весь разговор он не вымолвил ни слова, не издал ни единого звука и вообще не выказал ни капли удивления или возмущения. Поборов отчасти нервное желание хмыкнуть, удивившись тому, что Гриндевальд сдержал слово, Гарри заговорил уже на обычном английском, снова обращаясь к Марле:       — Мы можем чем-то вам помочь?       Она покачала головой, снова запустив руку в карман и принявшись теребить цепочку от медальона Слизерина.       — Мне некуда идти, я не знаю, как жить иначе, и не знаю, что делать с этим, — кивнув на свой живот, Марла провела рукой по волосам. Вид у неё был такой, будто и сама она уже сотни раз думала об этом, а может, даже предпринимала попытки что-то исправить в своей жизни, и каждый раз они увенчивались крахом, и теперь она лишь пыталась убедить саму себя в правдивости того, что говорила.       — Но мы могли бы… — будучи не в силах допустить мысль о том, что Марла останется здесь только потому лишь, что мысли о какой-либо другой, лучшей жизни казались ей неосуществимыми, упрямо начал Гарри, но она прервала его, сердито шикнув.       В тот же момент послышался глухой скрип открываемой двери и тяжёлые шаги. Тут же в дом ворвался шелест деревьев, в ветвях которых путался крепчавший ветер. Лицо Марлы вновь исказилось от эмоций, которые Гарри не мог распознать. Жестом велев ему подняться, она затолкала их с Геллертом в неприметный на первый взгляд тёмный угол и взмахом палочки наложила на них дезиллюминационные чары. Гриндевальд застыл, словно изваяние, будто для него в этом не было ничего удивительного, и Гарри даже дыхание его улавливал с трудом. У самого же него удары сердца отдавались в висках, и всё происходящее казалось чем-то далёким и нереальным.       Едва укрыв их, Марла трясущимися руками достала из кармана медальон Слизерина и застегнула цепочку на шее. Толстая цепь обвила её, словно ошейник, а слишком массивный медальон уродливым клеймом выделялся на груди. Пригладив волосы и заложив руки за спину, она выпрямилась, насколько позволил ей это сделать объёмный живот, и устремила взор прямо перед собой. Едва Марла вскинула голову, в проёме, где должна была находиться дверь, ведущая на кухню, появился плотный низкорослый мужчина.       Марволо Гонт был человеком неприятной наружности. Неопрятный и грязный, он выглядел не младше сорока лет, но Гарри знал, что ему никак не могло быть больше тридцати. Тёмные сальные волосы, в которых уже просвечивала седина, клоками торчали в разные стороны, маленькие глаза со злостью смотрели на всё вокруг, но особенно — на Марлу. Запах алкоголя, что доносился от Гонта, душил Гарри, вызывая тошноту и отвращение. Медленно, переваливаясь с ноги на ногу, Марволо подошёл к сестре.       — Ты снова его снимала, — просипел он, протянув руку к шее Марлы и поддев медальон Слизерина. Краем глаза Гарри уловил на его среднем пальце то, что видел уже несколько раз в своей жизни, — массивный перстень Певереллов. — Снимала?!       Его окрик вспорол тишину, отразившись от и без того напряжённых нервов Гарри. Он хотел шагнуть вперёд, оглушить Гонта, запереть в Азкабане на всю жизнь и избежать одним махом кучи проблем, включая недоразумение по имени Том Риддл, но Геллерт крепко удерживал его за локоть, а где-то на задворках сознания слышался едва уловимый голос внутреннего «я», говоривший, что неправильно, нельзя, запрещено вмешиваться в ход истории.       — Снимала, я спрашиваю? — замахнувшись, Гонт отвесил Марле тяжёлую пощёчину, отчего та пошатнулась, но с трудом устояла на ногах. — Какое оправдание своему ничтожеству ты придумаешь на этот раз?!       — Моё оправдание, — гордо выпрямившись и вскинув голову, ответила Марла, — всё то же. Этот медальон уродлив и весит несусветно много, из-за чего мне, а через меня твоему драгоценному отпрыску, — она указала на живот, — трудно дышать.       Её слова, казалось, лишь сильнее рассердили Марволо. Стиснув пальцы на её шее, он зашипел:       — Это называется «перехватывает дыхание от подобной чести», от того, что ты родилась в этой семье, что ты наследница двух величайших магических родов. Ты должна быть счастлива даже видеть такие вещи, не говоря уже о том, чтобы носить их.       — Да, — сухо отозвалась Марла. — Я просто на седьмом небе от счастья.       Гарри покачал головой. Марла не хотела ничего менять в своей жизни, опасаясь вызвать гнев судьбы или мужа, но в то же время дерзила и упрямилась, делая всё для того, чтобы вывести Гонта из себя.       Спохватившись и вспомнив, видимо, о гостях, Марла несколько побледнела и поспешила заговорить Марволо:       — Где ты был? Мне кажется, я слышала запах дыма.       — Проучил парочку магглов, — сменив гнев на ворчание, буркнул тот. Было видно, что подобный вопрос, который, очевидно, весьма редко звучал из уст Марлы, польстил ему. Этот ответ заставил её едва заметно повести плечами. Желудок Гарри неприятно закрутило, и он обернулся, чтобы проследить за реакцией Геллерта, который по иронии жанра придерживался — или будет придерживаться — примерно тех же взглядов, что Гонты, но лицо того не выражало ровным счётом ничего. Заметив его пристальный взгляд, Геллерт удивлённо вскинул брови, будто спрашивал, в чём дело. Только тогда Гарри вспомнил, что он не мог понять, о чём шла речь.       — Расскажешь мне обо всём в гостиной, — Марла потянула его за руку. — Не могу больше стоять, ребёнок слишком тяжёлый…       Гонт скрипуче загоготал.       — Это мой мальчик, мой сын! Настоящий…       — …наследник Слизерина,— устало прикрыв глаза, закончила Марла. — Иди пока, я сейчас приду к тебе.       Марволо протянул к ней руку. Гарри уже приготовился было кинуться на него и убить собственными руками, но тот лишь потрепал Марлу по волосам и, развернувшись, вышел из кухни. В последний раз перед взором Гарри мелькнуло кольцо Певереллов — массивное, золотое с грубо вырезанными в нём узорами и неаккуратным большим чёрным камнем. В тусклом свете мелькнули какие-то линии, выгравированные на камне. Присмотревшись, Гарри скорее вспомнил, чем разглядел, — треугольник с вписанными в него линией и кругом. Подобный он уже видел не один раз: такой же знак, ало-бордовый, переливался на двери в комнату Альбуса, другой, чёрный, в разы больше своей копии на перстне, красовался на стене в самой комнате. Но Гарри был уверен, что видел этот знак где-то ещё, причём не единожды. То была едва уловимая мысль, которую он был готов вот-вот поймать, но она постоянно ускользала, оказываясь всё дальше и дальше. На задворках памяти закрутились смутные обрывки воспоминаний, и резко его осенило: при встрече с Бобом Огденом Гонт, когда тыкал ему под нос перстнем, называл это печатью Певереллов. Внезапная мысль охватила Гарри. Он буквально видел, как срывает с шеи Марлы медальон, как оглушает Гонта и, забрав кольцо, исчезает в тумане. Эта мысль была настолько заманчивой, что Гарри готов был поступиться своими принципами; но что будет после? Что станет с Марлой, которая так не хотела что-либо менять и жизнь которой круто повернётся, поступи он как последний дикарь? Да и что это принесёт ему? Чего он добьётся, уничтожив такие реликвии? Лишит Риддла возможности заключить куски своей души именно в них? И что тогда? Юного Тома озарит, и он вместо цацек использует для создания хоркруксов пустые искорёженные консервные банки или и вовсе песчинки на побережье?..       Тихий вкрадчивый голос внутреннего «я» зазвучал в голове: «Ты можешь поступить куда как проще: тебе лишь нужно убить одного из них — Гонта или Марлу, а лучше сразу обоих, избежав таким образом кучи проблем…»       Это звучало заманчиво, и осознание этого факта бросило Гарри в дрожь. Убивать? Нет, нет и ещё раз нет. Он готов был убить Волдеморта, да и то даже эта мысль вызывала в нём отвращение к самому себе, но убить этих людей, несмотря даже на то, каким мерзким чудовищем был Марволо Гонт, он не мог. И убить Марлу он не мог. Да и какие были бы последствия подобного деяния? Он не знал, как может измениться от его действий мир, и не знал, как тот уже изменился от его связи с Дамблдором и Гриндевальдом. Вмешиваться в прошлое, меняя таким образом и будущее, было опасно. Нужно было действовать осторожно и тихо. Нужно было найти остальные хоркруксы и следить за ними до тех пор, пока не придёт время избавиться от них. И не дай Мерлин упустить хотя бы один из осколков души Волдеморта!..       — Уходите, — одними губами прошептала Марла, повернувшись к ним. — Вам больше нечего здесь делать.       — Идёмте с нами, — дотронувшись до её локтя, отчего она вздрогнула, зашептал Гарри. Марла осторожно высвободила руку. Впервые за всё их кратковременное знакомство в её взгляде промелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее сожаление и непередаваемую печаль. И дикий страх дикого зверя.       — Марла!       Окрик Гонта разрезал буквально наэлектризованную тишину, как острое лезвие вспарывает кожу, — болезненно и оставляя ничем не поправимый след. Заглянув Гарри в глаза, она машинально погладила медальон, покоившийся на её груди.       — Уходите.       Развернувшись, она медленно направилась к дверному проёму и скрылась за поворотом, так ни разу и не обернувшись. Мгновение спустя снова раздался противный голос Гонта, в котором перемешивались самодовольство от того, что он поджёг пару домов, проучив их хозяев — магглов-фермеров, отказавшихся отдавать ему овец только лишь потому, что он был великим и ужасным Марволо Гонтом, наследником Слизерина и Певереллов, и сожаление по поводу того, что во время пожара никто не пострадал. Почувствовав, как Геллерт снова потянул его за локоть, явно намереваясь аппарировать их домой, Гарри покачал головой и перехватил его руку. Рано было исчезать. У него ещё были планы.       Рывок аппарации перенёс их к входу в дом Гонтов. На улице уже стемнело, но вдали, в стороне деревни, отчётливо виднелся поднимавшийся к небу столп дыма. Змея, прибитая к двери, больше не шевелилась, безвольно повиснув. Покачав головой, Гарри взмахом палочки выкорчевал гвоздь из промокшего насквозь дерева и, поймав мёртвую змею, выкопал небольшую ямку и, положив туда мёртвое тело, присыпал землёй. У него было двоякое отношение к змеям: с одной стороны, с детства у него остались тёплые и искрящиеся весельем воспоминания об удаве из террариума, а с другой, его всё ещё бросало в дрожь от мыслей о том терроризирующем страхе, в котором василиск Слизерина держал на протяжении целого года весь Хогвартс. Но что бы там ни было в его восприятии, ни одно живое существо не заслуживало такой участи. Гарри с сожалением посмотрел на закрытую дверь. Жалость и сочувствие сковали его сердце. Никто не заслуживал, да, но некоторые добровольно выбирали такую судьбу.       — Нам пора, — голос Геллерта раздался над самым ухом. Гарри вздрогнул. Отчего-то нервы сыграли с ним злую шутку, и всё воспринималось острее, чем обычно.       — Нет, — слегка заторможенно отозвался он, качнув головой. — Нужно помочь тем магглам.       — Каким магглам, Гарри?       Сфокусировав озадаченный взгляд на Гриндевальде, он заметил, что тот так же удивлённо смотрел на него самого. Опомнившись — уже в который раз, — что Геллерт не понимал парселтанг, Гарри рассказал о том, что услышал от Гонта. Тут же целый спектр эмоций отразился на лице Геллерта: непонимание, недоверие, осуждение и наконец — смирение. Он ничего не сказал, даже не издал ни единого звука, то ли смирившись, то ли решив не спорить в данный конкретный момент.       Деревня гудела, повсюду были люди, что-то кричавшие, бегавшие туда-сюда с вёдрами воды наперевес и не замечавшие ничего вокруг, помимо оставшихся непотушенными очагов пламени, плакали дети, и истошно вопили животные. Небо озарилось ярко-алым заревом, плавно переходившим в тёмно-синее бескрайнее звёздное небо. Туман рассеялся, и Гарри мог бы пересчитать все созвездия, хотя и знал их не особо много, но время было совсем не подходящее. Время ему вообще никогда не подходило.       Он не помнил ни как отвлекал магглов с помощью магии, ни как тушил последние огненные всполохи, ни как восстанавливал сгоревшие дома, ни как стирал очевидцам память о произошедшем за последние несколько часов, — а может, всё это и вовсе делал Гриндевальд, — но осознал, что происходит, лишь тогда, когда Геллерт, аппарировав их обратно в свою комнату, уже разматывал шарф и расстёгивал пуговицы его мантии. Гарри чувствовал себя опустошённым. Силы покинули его, а мысли то и дело возвращались то к Марле, то к магглам, над которыми издевался Гонт, то к мёртвой змее, то к хоркруксам, то к идеям, что возникали у него в голове и бросали в дрожь, то к возможности или невозможности изменить время. Он не знал, к чему могут привести его действия, он не знал совершенно ничего и ничего не мог сделать, так в чём был смысл? Зачем Дамблдор отправил его сюда? Зачем вообще это было нужно, если всё заранее обречено на провал?..       Чёртов мир с его чёртовыми правилами, «правильно», «неправильно» и «просто так надо, смирись». Гарри ненавидел его всей душой. И себя вместе с ним.