Часть истории

We're trying so hard to get it all right But only feel lonely at the end of the night

(Мы так сильно стараемся всё исправить, Но лишь чувствуем себя одинокими к исходу ночи.)

Mikky Ekko — Smile

      Гарри был в ступоре. В один-единственный момент его мир рухнул, что-то в душе надломилось, ниточки, удерживавшие его кукольное тело, были перерезаны, и лишь усилием воли ему удалось не упасть, подобно тряпичному человечку. Его нашла Лидия — минуту спустя или десять, а может, и целый час после того, как Марк исчез, — а Поттер стоял всё так же и до сих пор чувствовал в своих руках его шею, будто это было мгновение назад. Она спрашивала, но Гарри не слышал. В голове набатом отдавались слова Марка и его дразнящие, играющие на нервах интонации: «Приходите завтра, Гарри Поттер. Приходите завтра… приходите завтра… приходите, приходите, приходите… завтра…» Лидия трясла его за плечи, звала и кричала, спрашивала, что произошло, и казалась не на шутку встревоженной, что, как отмечало подсознание, было весьма забавно.       — Оставь меня в покое! — мгновенно выйдя из себя, зарычал Гарри. Внезапная, неконтролируемая ярость охватила его. Ему слишком надоели эти игры. Жёстко схватив Лидию, он грубо её встряхнул: — Что об этом знаешь ты? Отвечай мне, Лидия!       — Убери от меня руки, Эванс, — зашипела та, извиваясь в тщетной попытке вырваться. — Совсем обезумел?!       — Отвечай!       Он не контролировал себя. Втайне Гарри понимал, что Варанс, вероятно, была тут совсем ни при чём, но злость, слишком долго копившаяся в душе, требовала выхода, и Лидия в свете последних событий казалась идеальной жертвой.       — Что я должна ответить, Гарри? — ровно и спокойно, словно решила, что гнев тут явно не сработает, спросила она, выгнув бровь. Лидия вела себя так, будто всё это было в порядке вещей. Будто в каком-то десятке сантиметров от неё не стоял разъярённый мужчина, явно сильнее и опаснее её.       — Не говори, что ничего не знаешь, — Гарри дёрнул её за руку и, подведя к столу, усадил, надавив на плечи. — Не заметить вашу близость с Марком не смог бы даже мистер Гэмптон. Ваши посиделки, секреты, изолированность и скрытность от всего остального мира говорят сами за себя. А теперь не смей отрицать. Что ты знаешь?       Лидия стиснула зубы, на лбу пролегли глубокие морщины, но выражение её лица оставалось спокойным.       — Тот факт, что я провожу с Марком больше времени, чем то предполагает случайное знакомство, совсем не значит, что я секретный агент или шпионка, — её голос источал яд. — Между людьми такое иногда случается, не мне тебе рассказывать.       — Не мне тебе объяснять, кто такой Марк.       Голос Гарри звенел от гнева, глаза горели безумием, но первоначальный испуг Лидии прошёл, и всё это, казалось, ни капли её не трогало. Сложив руки на груди, она упрямо и гордо смотрела на него, стойкая и недвижная, словно башня.       — Я не знаю, о чём ты говоришь, — холодно отчеканила она. — Сочувствую, если тебя что-то так сильно задело, расстроило или испугало, но при всём желании, — Лидия искривила губы, показывая, насколько велико было её «желание», — всё, чем я могу тебе помочь, — чашка чая с коньяком и псевдоутешительные речи, смысл которых сводится к тому, что всё будет хорошо.       Гарри не мог понять, смеётся она над ним или говорит серьёзно: с Лидией всегда так было, то ли из-за её своеобразного чувства юмора, то ли из-за его полного отсутствия. Он долгое время смотрел на неё, но так и не сумел прочесть её мысли и чувства — это тоже его разозлило: все, абсолютно любой школьник мог читать его, как открытую книгу с огромным шрифтом, а сам он не мог предугадать даже действия кота. Шумно выдохнув и, качнув головой, он рывком поднялся, подхватил свои вещи и аппарировал, оставив Лидию в одиночестве, как Марк оставил в одиночестве его самого.       После этого Лидия просидела в кафе ещё несколько часов, в темноте лондонской ночи и перестуке дождевых капель об окна и черепичную крышу. Дождь усиливался, к рассвету и вовсе начало штормить. Задумчиво крутя в пальцах вытащенный из фартука карандаш, она со злостью думала об обезумевшем Эвансе и об очередной глупости Марка, хотя, казалось, в его-то возрасте… ну да что там, Марк всегда оставался и останется мальчишкой, слишком много говорящим попусту. Лидию беспокоило то, что надвигалось, потому что это было явно нечто стократ страшнее шторма.       Гарри появился в гостиной, чуть ли не перед самым носом Геллерта. Он был не в духе, и это чувствовалось за милю. Не обращая на Гриндевальда внимания, даже не глядя на него, он бросил мантию на диван и прошёл на кухню. Подошёл к столу, задумчиво поглядел на корзинку с фруктами, затем один за другим начал хаотично открывать и закрывать ящики в поисках чего-то, чего сам не знал. Он чувствовал себя потерянным и лишённым всякого смысла существования.       — Всё в порядке?       Геллерт оказался сзади неожиданно и крепко стиснул его плечо. Гарри вздрогнул, мимолётно глянув назад, передёрнулся, скидывая ладонь Гриндевальда, и поспешно отвернулся.       — Да, — коротко буркнул он. Он знал, что Геллерт не заслужил такого отношения, но внутренний голос заговорщически нашёптывал, что тот такой же, как Марк: эгоистичный, скрытный, ироничный. Игрок чужими жизнями.       — Хочешь об этом поговорить? — голос Геллерта, по-прежнему ровный, обволакивал, но злость Гарри была сильнее. По крайней мере пока.       — Нет, — вывернувшись, он обогнул Гриндевальда и направился в спальню. — Я устал. Пойду спать.       — Однажды тебе придётся рассказать, — тихо произнёс тот в пустоту перед собой. — Что бы ни произошло, мы семья. Вроде как.       — Не этой ночью.       Уточнять, что именно не этой ночью — придётся рассказать или же они были семьёй, — Гарри не стал, потому что и сам не был уверен в том, что именно имел в виду. Поднявшись на второй этаж, он уверенно зашёл в спальню, которую некогда занимал: казалось, это было целую жизнь назад, когда он только поселился в доме Дамблдоров после долгих уговоров Альбуса. Да, были времена. Какая-то крохотная часть его существа безумно по ним скучала, потому что в некоторых вопросах тогда было намного проще. Впрочем, это можно было сказать про всю его жизнь.       В спальне пахло пылью, но это заботило Гарри в последнюю очередь. Упав на кровать и шумно вздохнув, он закрыл глаза, надеясь быстро провалиться в сон, но все попытки оказались тщетными. Он не мог спать, есть, сидеть, стоять — не мог ничего, кроме как смотреть на часы, наблюдая за тем, как мучительно медленно двигаются стрелки часов, отбивая назойливый и действующий на нервы ритм. Тело зудело, словно по нему бегали тысячи муравьёв, голова раскалывалась от разрывавших её мыслей, каждая из которых казалась впивающейся в висок иглой, но руки буквально опускались. Гарри хотел бы забыться, вернуться ко всему этому по крайней мере завтра, но не мог. Он устал и хотел спать, но не мог. Он хотел вычеркнуть из памяти то, что произошло, и то, что было сказано, но, опять же, не мог. Поттер усмехнулся, но тут же поморщился от боли. Какую же всё-таки злую шутку сыграла с ним собственная жизнь.       Капли дождя бились в окно, и в их дроби чудилось всякое: голоса, шёпот, различные слова. Гарри казалось, что он сходит с ума, но внутренний голос подсказывал, что разум уже давно покинул его. Это было бы смешно, если бы не было так… так страшно. Такие ощущения Гарри испытывал впервые. Да, что-то отдалённо похожее на трепет, боязнь, опасение одолевало его и раньше, но такого дикого, первобытного, животного страха он не испытывал никогда прежде, ни в одной из своих передряг, коих было немало. Исход завтрашней ночи мог принести что угодно и в одно мгновение обрушить его жизнь, которая и без того держалась на слишком ненадёжных подпорках.       «Будто она не была разрушена восемнадцать лет назад и не разрушалась раз за разом после этого», — противно тонким перезвоном колокольчиков отдался в голове внутренний голос.       Дождь усиливался, ветер свистел в ветвях деревьев: надвигавшийся шторм с каждой минутой становился всё сильнее и сильнее, но ничуть не убаюкивал. Час или два спустя — время тянулось слишком медленно — Гарри краем глаза заметил, как Геллерт, проходя мимо, остановился около двери, прислонившись плечом к косяку. Казалось, он стоял целую вечность, потому что всю эту вечность Гарри пришлось притворяться спящим, дышать медленно и ровно. Да, это было глупо и неправильно. Но ещё это было легко, а сложностей ему и без того хватало.       Когда Гриндевальд ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, словно небольшая часть груза свалилась с плеч Гарри. Да, он обязан будет поговорить с Геллертом, но не сегодня и, вероятно, не завтра. Когда-нибудь в более подходящий для этого момент. В лучшие времена. Если они наступят.       Утро подкралось незаметно, серой волчицей улёгшись в ногах и неподъёмным удушающим грузом — на душе. Гарри, подчиняясь какой-то неведомой движущей силе, наскоро принял душ и нехотя заглянул в их общую с Алом и Геллертом спальню. Его одолевали противоречивые чувства: обнаружить там спящего Гриндевальда и непременно его разбудить — тот спал чутко и просыпался от любого движения, как бы тихо Гарри ни передвигался, — или не обнаружить, потому что тот до сих пор ждал его в гостиной, не хотелось одинаково сильно. И Гарри не знал, какой вариант хуже.       Геллерта в спальне не было. Окно было открыто нараспашку, в комнате царил адский холод. Намокшие шторы взвивались к потолку от каждого порыва ветра, похожие на призрака из маггловских сказок, на подоконнике и полу расползались миниатюры местного озера. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, Гарри взмахом палочки закрыл окно, убрал воду и высушил шторы. Расположение духа у него было мрачнее некуда. Переодевшись, он спустился на первый этаж, готовый убить любого — собственно, любым мог оказаться только Гриндевальд, — кто скажет ему хоть слово.       Гарри прошёл мимо гостиной и кухни, с неким облегчённым удовольствием удержавшись от того, чтобы туда заглянуть. Есть не хотелось, наставлений — тоже, а вот исчезнуть — вполне даже. Он уже хотел было аппарировать — на этот раз прямо из дома, потому как выходить на улицу, навстречу новому дню, не было никакого желания; да, он должен был предвкушать этот день, день, когда наконец узнает правду, но чувствовал он лишь смертельную усталость, — когда позади послышался голос:       — И даже не попрощаешься? А как же поцелуй? А ежедневное утреннее пожелание пойти к чёрту?       Гарри обернулся. Геллерт стоял около лестницы, выйдя, по всей видимости, из подвала, где снимал напряжение, стресс, кризис юного возраста или что они там с Алом ещё снимали в этом каменном мешке, и смотрел на него… не так, как обычно. Гарри не мог понять, что выражал этот взгляд, потому что там было буквально всё, начиная с успокаивающей невозмутимости мудреца и заканчивая совсем не свойственным Геллерту сочувствием. Тот медленно, то ли специально действуя на и без того напряжённые нервы, то ли даже не подозревая об этом, подошёл к Гарри. И просто обнял, крепко сжав плечи и шумно выдохнув ему в макушку. Гарри думал, что это его разозлит, это должно было его разозлить, он хотел разозлиться, но не смог. Вместо этого он уткнулся носом в шею Геллерта и вцепился в него, как в спасательный круг. Тот едва ощутимо гладил его по спине и плечам, молчал и просто дышал в такт с ним, и это было лучше всех слов, которые только можно было сказать.       — Ты ведь понимаешь, что всё будет хорошо, верно? Потому что если ты не понимаешь, то мне придётся взять на себя роль Ала и убеждать тебя в этом, а я ведь с ней не справляюсь, с этой ролью, ты знаешь, — он усмехнулся, и Гарри от этого охватило необъяснимое тепло.       — Этими словами ты сейчас всё испортил, — пробубнил он, шумно вздохнув и медленно успокаиваясь. По крайней мере делая попытки успокоиться, причём весьма удачные попытки.       — Я знаю.       — Мне пора, — Гарри осторожно высвободился из объятий, пряча взгляд. Он был груб, и Геллерт этого не заслуживал, но пока что лучшим выходом было держать дистанцию. — Береги себя и больше не оставляй окна открытыми в шторм.       — Мы поговорим, — предупредил тот, скрестив руки на груди. Не вопрос, тем более не просьба. Констатация факта.       — В один день ты узнаешь всё, — с полной серьёзностью кивнул Гарри и аппарировал, не дожидаясь ответа. Когда-нибудь и Альбус, и Геллерт действительно всё узнают и поймут, и даже посодействуют, чёртовы манипуляторы. Всё было так сложно. Всё было так легко. Ничего нового, просто очередной виток его весёлой жизни.       Мысли были где-то далеко, а тело стало грушей для битья. Раз за разом его укладывали на лопатки, авроры — сегодня были самые жёсткие, придирчивые и слабые, целью жизни которых, казалось, было унижение новобранцев, — оттачивали на нём чувство своего недалёкого юмора. В итоге под улюлюканье и смех он был с позором отправлен подшивать дела о мелких мошенничествах, нападениях в Лютном переулке и ложных вызовах особо впечатлительных домохозяек — самое худшее наказание для полевого аврора из всех, которые только существовали.       Время тянулось мучительно медленно, но бумаги не кончались. Гарри был почти счастлив, когда за ним пришёл Роберт Штейн — один из немногих людей, с которыми он более-менее ладил, — и, подтрунивая и по-приятельски насмехаясь, велел идти на лекцию. Поттер не слышал ни напыщенной речи Гарднера, плюгавого человечка, которого отчего-то боялись все курсанты, ни ответных едва слышных шуточек на его высказывания Роберта. Штейн вскоре смирился с тем, что Гарри его игнорирует, но с Гарднером всё было не так просто. Заметив, что и без того не отличившийся особым энтузиазмом Эванс сидит с отсутствующим взглядом, направленным прямиком сквозь него, он снова принялся упражняться в остроумии, задавая вопросы, на которые Гарри, не особо вдаваясь в смысл сказанного, отвечал невпопад. Казалось, это не кончится никогда. Отчасти так оно и было.       С каждым движением часовых стрелок, с каждым ритмичным перестуком механизма он всё быстрее терял терпение. Слишком многое он должен был узнать, слишком скоро это должно было произойти и слишком призрачны были шансы, что Марк сдержит обещание. Возможно, именно поэтому, когда их после ещё пары десятков дуэлей и спаррингов прогнали прочь, напоследок напомнив, что дрались они, как дети, бьющие друг друга пуховыми подушками, Гарри уже не был уверен, что действительно хочет знать правду… или что там ему собирался рассказать Марк.       — Давай, Эванс, — Роберт похлопал его по спине и ехидно подколол: — Надеюсь, завтра ты не будешь таким же мечтательным, иначе, того и гляди, нарядят тебя в балетную пачку и пластмассовую корону и отправят прямиком в Отдел связей с общественностью.       Гарри показательно рассмеялся и, махнув на прощание рукой, аппарировал. Не став мешкать, он сразу же толкнул дверь кафе. Посетителей в столь поздний час уже не было, поэтому Поттер особо не опасался испугать кого-нибудь своим видом психа, сбежавшего из отделения Мунго для душевнобольных, — Лидия к этому всё равно уже привыкла, да и нельзя было назвать её впечатлительной особой. Заскрипели петли, звякнул колокольчик, Лидия, завидев его, на мгновение остановилась, но тут же вернулась к своим записям, не произнеся ни слова. Гарри дал себе мысленный пинок. Кажется, вчера он обидел всех, кого только мог, в меру собственной глупости.       «Или неустойчивой психики», — ехидно протянул внутренний голос.       Мотнув головой, он зашагал к самому дальнему столику, притаившемуся у окна. Люди его не любили и обычно старались избегать из-за отгороженности от остального мира, чего чопорные лондонцы не терпели ни под каким предлогом, но Гарри этот уголок полюбился очень давно. Он ожидал, что Лидия подойдёт и присядет рядом, что они вновь будут уютно молчать, а возможно, она что-нибудь и скажет, но время шло, и не было ни Лидии, ни Марка. Это несколько напрягало. Он уже собрался было подойти к Лидии, извиться за то, что нагрубил, и спросить, когда придёт Марк, но тот появился прямиком перед его носом, едва Гарри успел привстать.       — О, ну что вы, Гарри, не стоит вставать, право же, — обольстительно улыбнувшись, Марк склонил голову в знак приветствия. — Я не настолько честолюбив.       На долю секунды Гарри потерял дар речи, но тут же опомнился.       — По вам и не скажешь.       Марк присел и аккуратно расправил складки на одежде. Он ждал. Возможно, хотел отвертеться, оттянуть момент истины или ещё что; напрасно: раз уж Гарри дождался этого часа, то ни за что не отступит.       — Обычно мисс Лидия более гостеприимна, — с улыбкой и лёгким оттенком иронии в голосе заметил Марк. Он постукивал пальцами, затянутыми в кожаную перчатку, по столу и выглядел крайне озадаченным.       — Она злится на меня, — холодно ответил Гарри, не будучи, тем не менее, уверенным в том, что это уместно. — Вчера я был зол на вас и, совсем этого не желая, сорвался на ней.       — Думаю, сердита она не столько на вас, сколько на меня: мисс Лидия всегда зрит в корень, и сейчас не исключение, она знает, что вина за сказанное вами полностью лежит на мне. И не только за сказанное, между прочим, — Марк, дразня, вновь бросил ему осколок загадки, раззадоривая Гарри и заставляя кровь пульсировать в висках.       — Перейдём к сути, — грубо и холодно отрезал тот, выпрямившись и напрягшись, как струна. — Время слишком дорого, чтобы тратить его попусту.       — Тут вы правы. Время — вещь хрупкая, даже более беззащитная, чем жизнь.       — Марк!       Зарычав, Гарри вскочил с места и навис над Марком. Тот, казалось, нисколько не смутился, откинулся на спинку стула и с интересом его рассматривал. Чёрные глаза Марка словно поглощали свет. Как зеркало, они отражали всё, что попадало в поле его зрения, как стекло, они преломляли свет, и блики окрашивались во все цвета радуги. Марк улыбался, играя ямочками на щеках, и явно наслаждался моментом. Гарри, которого несколько секунд назад разъедала изнутри ярость, внезапно успокоился. Что-то — то ли инстинкт, то ли провидение — подсказывало ему, что делать, манипулировало, управляло, а он сам повиновался, потому что… а почему бы и нет?       — Будет печально, если столь красивая улыбка будет изуродована, — ласково протянул он, одарив Марка нежным оскалом хищника. — А уж эти кудри, — протянув руку к его лицу, Гарри убрал со лба смоляную прядь волос, — не хочу, чтобы они поблекли на фоне мертвенно-серого лица.       Улыбка медленно сползла с лица Марка, и Гарри ощутил от этого окрыляющую радость. Он чувствовал себя так, как не чувствовал никогда до этого. Будто он наконец-то был собой, будто мог сделать что угодно, будто сам мир подчинялся ему. Будто он был всесильным. Встряхнув головой, Поттер осмотрелся и обнаружил, что скатерть под его ладонью почернела, а небольшие предметы вокруг мелко колеблются. Он сел. В лице Марка не было ни капли страха — вообще ни единой эмоции, но сам Гарри был в ужасе.       — Простите, Марк, — глухо проговорил он. — Я не должен был этого говорить и делать. Я… я не знаю, что это было.       Он чувствовал себя монстром. Ему всегда казалось, что он из хороших парней, он всегда и был хорошим парнем, но что, чёрт побери, произошло только что?!       — Ничего страшного, — спокойно кивнул Марк, будто случившееся было в пределах нормы. — Это всего лишь отголосок вашей теневой сущности. Я прекрасно понимаю.       Марк больше не играл. Он не был ни коллекционером, как сам себя предпочитал называть, ни контрабандистом, ни тем, кто знал что-то такое, чего не знал Гарри, — он был человеком, смертельно уставшим и слишком сильно не вписывавшимся в окружающий его мир.       — Нет, вы не понимаете. Это другое. Подобного я не испытывал никогда раньше.       — Как скажете, — Марк пожал плечами, — но в данный конкретный момент я об этом знаю лучше, чем кто-либо другой.       — Говоря об этом, — вновь нахмурился Гарри, — в данный конкретный момент вы начнёте мне рассказывать всё, что скрывали до этого.       — Точно, — Марк снова стал самим собой. Очаровательно улыбнувшись, он подпёр подбородок ладонью и, словно что-то припоминая, в задумчивости закусил губу. — Дело весьма деликатное, и я почти полностью уверен, что у вас будет много вопросов по этому поводу, поэтому моё условие таково: девять. Не больше.       Гарри хотел было не согласиться, возмутиться, да что угодно, но, решив, что вопросы можно задавать по-хитрому, кивнул.       — Я был тенью вашей тени задолго да вашего рождения.       Поттер напрягся. Что? Что за чушь? Какая ещё тень тени? Выдержав трагичную паузу, Марк витиевато продолжал:       — Когда вам было четыре года, вы убегали от кузена, но запутались в собственных штанинах, потому что те размотались, и, упав, выбили два зуба. Дядя за то, что рубашка была испачкана кровью, запер вас в чулане. Несколько месяцев спустя, зимой, вы нашли котёнка. Он замерзал и был мал и беззащитен, в точности как вы сами. Вы принесли его в дом, прятали в своём чулане, делились с ним едой и держали под курточкой около груди во время прогулок на растёрзывающем ветру. Потом котёнок исчез. Вы искали его повсюду, но так и не нашли. Вы думали, что его замучил до смерти Дадли. Вы проникли в его спальню ночью, как призрак, никто и не заметил этого, и стали воображать самые страшные муки, которым его можно было бы подвергнуть, а потом ушли и, вернувшись в свой чулан, спокойно легли спать. Скажу по секрету, его нашла ваша тётя и отдала той соседке-кошатнице, миссис Фигг.       — Хватит, — прошептал Гарри непослушными губами. Он был напуган воскресшими воспоминаниями и подобной осведомлённостью Марка.       — В детстве у вас был единственный друг. Каково же было ваше отчаяние, когда он стал одним из ваших обидчиков. Вероломный Стив Майлз… — Марк покачал головой, словно укорял Стива Майлза. — Вы воображали другую жизнь, в которой были бы родители, но ваши мечты разбивались о грубые слова тёти Петунии, что Лили и Джеймс были алкоголиками, погибшими в автокатастрофе. В маггловской школе был только один учитель, который не относился к вам, как к чему-то недостойному. Он показал вам, как держать удар, пытался научить вас играть на губной гармошке и тайком водил на игры по бейсболу, но вскоре исчез, как и все, кто был вам дорог, до этого. Вы зачитывали до дыр «Алису в стране чудес» Кэрролла, потому что вам её подарил он, и надеялись попасть в другой, волшебный мир, с пускающими клубы табачного дыма гусеницами, по-сумасшедшему улыбающимися котами и кроликами, следящими за временем.       — Прекратите, Марк, — голова гудела, и Гарри уже не хотел слушать дальше.       «Но ведь ты сам хотел узнать правду», — ворвался в круговорот мыслей внутренний голос, сразу же тем не менее там затерявшись.       — Вы долго не могли поверить в Хогвартс, потому что так долго воображаемая вами сказка наконец стала явью, как не могли поверить и в то, что ваши новые друзья реальны. Но вы прошли вместе и огонь, и воду… точнее, и сражения, и серийных маньяков, и Тёмных Лордов, и они — те, кому вы доверяли и будете доверять безоговорочно. Помните об этом, потому что иного выхода нет.       — Хватит! — крикнул Гарри и ударил кулаком по столу. — Откуда вы всё это знаете? Кто вы? Что вам нужно? Зачем…       — Каждый из вас задаёт на удивление скучные и однообразные вопросы, — уныло хмыкнул Марк. — Помню, Чезаре Борджиа спросил, за что я продал свою душу дьяволу. Пожалуй, это был самый оригинальный вопрос из всех.       — Чезаре Борджиа?       — Да, я был его верным соратником. Он умирал у меня на руках. Кажется, это было целую вечность назад. Впрочем, так оно и было, — Марк на мгновение замолчал, будто вспомнил что-то болезненное. — Мой путь начался в конце одиннадцатого века, во время первого крестового похода. Я помню его, будто это было только вчера. Тогда цель казалась очень важной — я был молод и глуп, гнался за славой, признанием и богатством, — сейчас же всё представляется сущей глупостью, — он улыбнулся в своей излюбленной манере, но было в этом жесте нечто печальное. — Во время осады Иерусалима стрелы сыпались градом. Одна из них попала в меня. Я умирал, и единственное, о чём я мог думать, — как же глупо проститься с жизнью так, под этим непростительно красивым небом, на чужой земле, в крови — своей и чужой, принадлежащей таким же, как я сам.       Я очнулся в тёмной лачуге. Я был жив, мои раны перевязали, но моя жизнь больше не принадлежала мне. Меня спасли, но не для меня самого, а для… этого. А потом всё завертелось, годы пролетали за годами, десятилетия — за десятилетиями. Века — за веками. Я стал свидетелем многому, я знал многих людей, мне доверяли слабые правители и простые крестьяне, в чьих руках оказывались судьбы народов.       — Вы издеваетесь? — терпение Гарри кончилось. Что за чушь нёс Марк? — Говорите прямо, иначе я за себя не отвечаю.       — Как вы нетерпеливы, Гарри. Я как раз к этому подходил.       Марк поднялся на ноги и, заложив руки за спину, сверху вниз посмотрел на Поттера.       — Организация, на которую я так или иначе работаю вот уже восемь сотен лет — хотя это даже организацией назвать нельзя, и я не представляю, какое определение подходит этому больше всего, потому как все зовут его просто Орденом, — контролирует всё, что связано со временем. Знаете, Гарри, некто вроде вас как раз вписывается в сферу моей деятельности.       — Да что вы можете знать обо мне? — зашипел Гарри, вскакивая на ноги и становясь на один уровень с Марком.       — О, Гарри, я знаю о вас больше, чем вы сами знаете о себе. Я бы мог вдаться в такие вульгарные подробности, как снитч и перемещение на сотню лет в прошлое, но зачем мне рассказывать вам о том, о чём вы и без того осведомлены?       — Расскажите всё, Марк, хватит ходить вокруг да около.       — Задавайте вопросы, Гарри, и я отвечу, но будьте осторожны, вы можете задать не больше девяти вопросов, — Марк снова присел, сложив руки одна на другую, словно послушный мальчик.       — Что за Орден? — вскинул голову Гарри. Игра началась, и играть нужно было умело.       — О, их несколько. По сути, изначально это был один большой Орден, но время не проходит бесследно ни для одного крупного образования, будь то государство, или религия, или человеческие отношения, и первоначальный Орден распался на несколько мелких паззлов. Символ нашего Ордена, как вы уже могли догадаться, — роза.       — Коричневая, — хриплым голосом перебил Гарри. Мысли в голове завертелись с чудовищной скоростью, если не вставая на свои места, то хотя бы начиная свой долгий путь.       — Да, — Марк улыбнулся, как родители улыбаются ребёнку, правильно сосчитавшему до десяти.       — И в чём суть?       — Нам ведомо время. Мы извлекаем уроки из прошлого и бережно охраняем будущее, мы разливаем по флаконам моменты, которые могут стоить кому-то жизни, а могут спасти чью-то душу, мы спасаем людей от необдуманных поступков и неосторожных шагов, а они думают, что всё это проделки судьбы.       — Пророки?       — Нет, боги упасите, — засмеялся Марк, и смех этот был, как падающие на пол хрусталики. — То ещё оскорбление.       — Что тогда? — требовательно спросил Гарри, нахмурившись. Он запутался, он ничего не понимал, он злился, и от всего этого раскалывалась голова.       — Просто глупцы, продавшие свои души в обмен на вечную жизнь, — улыбка Марка стала ещё шире, как будто вопрос пришёлся на его самое больное место.       — А что насчёт остальных Орденов? Они занимаются тем же?       — О, конечно же нет, — Марк казался меланхоличным, как будто мыслями находился где-то далеко, но отвечал на удивление логично. — Орден Орхидеи постигает тайны разума и хранит все знания, доступные миру с древнейших времён. Орден Чертополоха — самый странный Орден. Не знаю, связано ли это с тем, что они изучают материи души и духа, или туда сразу берут несколько сумасшедших. Красная калла — таинство любви. Существует поле нитей, которое было соткано тысячелетия назад и продолжает плестись и поныне. Светло-зелёные там — зарождающаяся любовь. Со временем, если любовь не убивают люди, нити становятся толще и темнеют, становясь изумрудными. Таких мало. Большая часть полотна состоит из чёрных обугленных обрывков. Есть и другие нити, но этот элемент — единственный, о котором мне доподлинно известно. Жёлтый мак — атрибут правителя. В этот Орден всегда входили советники королей, царей и императоров. Вереск — удел воина. Назовите любого истинного воина, чьё сердце принадлежало огню и стали, — и я скажу, какое место в иерархии Ордена принадлежало ему. Незабудка — судьба девы, её честь, достоинство и чистота, вера в мужчину и доброта к детям. Самый странный Орден. Часто даёт сбой: посмотрите, к примеру, на мисс Лидию, — Гарри хотел было сказать, что у Лидии для такого нрава были вполне себе обоснованные причины, но Марк не дал ему ни шанса прервать себя. — Самый яростный из Орденов, что очень иронично, — Орден Пиона. Белого, да. Служители его охраняют детей и, будто бы настоящие волшебники из хороших сказок, поддерживают их веру в добро, родителей и магию с помощью маленьких, но в то же время больших чудес. На их фоне мне кажется, что то, что делаю я, — сущее прожигание жизни. А потом я вспоминаю, что не люблю детей, да и на жизнь свою мне грех жаловаться, и всё становится на свои места.       Марк замолчал, и Гарри решился наконец вставить слово.       — Как всё… цветисто. Ордена Ромашки у вас нет? — фыркнул он.       — Увы, что есть, то есть. Наименования всему этому когда-то очень давно давали монахи. Некоторых это смущает, но, поскольку подобные названия часто в ход не идут — вслух об этом не говорят, а на письме обычно используются только буквы, — замыслы с переименованием были отложены в долгий ящик, — Марк развёл руками. — Ордена Ромашки нет, потому что всего Орденов восемь. Раньше их было девять, но Орден Ириса погиб вместе с последним его представителем. Крайне иронично, учитывая, что то был Орден мира.       Марк замолчал. Не перевёл дыхание, а именно закончил говорить. По крайней мере пока что. Гарри же не знал, что и думать. С одной стороны, всё это казалось полнейшей чушью, а с другой, вообще не было связано с тем, что он хотел услышать. Словно прочитав его мысли, Марк задумчиво вопросил в воздух:       — Зачем я всё это рассказал? Ведь, в сущности, это не имеет значения? — он проницательно посмотрел на Гарри и, видно, понял, что именно так тот и думал. — Всё это время я подводил к своему собственному долгу перед вами и человечеством и ошибке в глазах Ордена.       Гарри напрягся. Долг перед ним и человечеством? Что за?..       — А теперь, Гарри — Марк наклонился к нему, опёршись на локти, — вдумайтесь в то, что я сейчас скажу, — убедившись, что Поттер внимательно слушает, он низко и певуче проговорил: — Я не могу рассказывать человеку его будущее. Но прошлое — да.       — Что это значит? — сердце билось, как дикое, и Гарри опасался ошибиться в своих догадках.       — Это значит, Гарри Джеймс Поттер, что перед вами стоит сложнейшая задача: найти три смертельно опасные реликвии, принадлежавшие некогда Ровене Равенкло, Салазару Слизерину и Хельге Хаффлпафф. Эта задача становится гораздо проще благодаря мне, — Марк одарил Гарри лучезарной улыбкой. — Медальон волей судьбы и благодаря контрабандистской проворности находится у небезызвестной вам мисс Долорес Амбридж. Нет, ничего не спрашивайте, я и так болтаю слишком много, но вы мне нравитесь, Гарри, а я слишком добросердечен к людям, которые мне нравятся. С чашей Хаффлпафф всё намного, намного сложнее. Лорд слишком параноидален и доверяет лишь узкому кругу своих Пожирателей. Так уж случилось, что этот свой хоркрукс он доверил охранять исключительно Беллатрикс Лестрейндж, — услышав ненавистное имя, Гарри дёрнулся. — Он хранится в сейфе в Гринготтсе, на низшем, самом охраняемом уровне. Самое простое — диадема Равенкло. Вы её уже видели, я уверен. Лорд смекнул, — Марк хищно осклабился, отбив быструю дробь по столу, — спрятал то, что не должно быть найдено, на самом видном месте. Помните, однажды Выручай-комната показала вам склад, где вы и многие до вас прятали то, что нельзя было и дальше держать у себя? Диадема там, точный ряд не назову, но бюст с такой вещицей вы точно не пропустите…       — Вы издеваетесь? — нетерпеливо и злобно прервал его Гарри. Что это был за цирк? Какая Амбридж? Какой бюст?       — Я даю вам шанс, — холодно обронил Марк, оскорблённый таким резким тоном. — Что с ним делать, решать вам.       Слова, которые до этого рвались наружу, застряли у Гарри в горле. Он не знал, что делать. Он не знал даже, что думать. А что он, чёрт побери, должен был думать? Что ему каким-то чудесным образом повезло? Что Марк не ведёт свою игру? Что Марк сошёл с ума? Что он сам сошёл с ума?..       — Я заставил вас задуматься, и это хорошо. Не доверяйте людям, которые говорят, что знают что-то, чего не знаете вы. Особенно не доверяйте мне.       — И в чём смысл? Зачем вы сначала рассказали, а потом велели вам не верить?       Марк пожал плечами, но больше ничего не сказал. Гарри одолевали сомнения, но в глубине души он знал, что Марк говорил правду. Это было самым глупым и неправдоподобным, чему он верил в своей жизни, а ещё это был верх наивности, но Гарри привык полагаться на внутренние ощущения. К тому же, подсознание молчало, забившись в один из тёмных углов, и само по себе это уже было хорошим знаком.       — Почему сейчас? — он был мёртв — душевно и почти физически, но спросить был обязан.       — Время течёт слишком быстро, и вам пора что-то решить для себя и для мира, но трудно что-то решать, не имея на руках карт. Поэтому я всего лишь подбросил вам пару-тройку джокеров.       — Да, но почему сейчас? — Гарри выделил интонацией последнее слово, чтобы Марк снова не пропусти его мимо ушей.       — Вы слушаете, но не слышите, — терпеливо сказал Марк. — Пришло время, и я рассказал. Круг замкнулся.       — Снова загадки, Марк, — Гарри покачал головой. Марк шутливо поклонился, приложив руку к груди.       — Для их раскрытия время ещё не пришло.       Они долго молчали. Гарри смотрел в окно, следил за плывущими по чёрному небу серыми облаками и думал обо всём на свете — благо, было о чём. Марк внимательно следил за его эмоциями, коих Поттер и не скрывал. На кухне посудой гремела Лидия, но звук доносился будто бы издалека. Услышав, как снаружи с грохотом опрокинулся жестяной бак и с диким мяуканьем по проулку промчалась пара ободранных кошек, Гарри вздрогнул. Марк принял это за знак и вновь заговорил:       — Так что вы собираетесь делать? Не то чтобы я собираюсь как-то помогать, мешать или вообще что-либо делать. Мне всего лишь любопытно, не более.       — Когда я вернусь… — хриплым от долгого молчания голосом начал было Гарри, но Марк жёстко оборвал:       — Вы не вернётесь.       Снова неловкое молчание, но лишь на долю секунды.       — Могу я задать вам несколько вопросов, Марк?       — Раз уж вы всё равно превысили установленный мной лимит, а я сам не был достаточно настойчив, то конечно, Гарри. У нас вся ночь впереди. Утром, увы, я буду вынужден вас покинуть.       — Лидия знала обо всём этом?       Гарри не хотел верить в то, что Лидия что-то от него скрывала. Не она. Он привык думать, что она была тем единственным человеком, который всегда и несмотря ни на что был честен с ним.       — Мисс Лидия, — Марк замялся, но это было показное, — вступила в Орден, как вы могли догадаться, если были достаточно внимательны, но она слишком юна, и у неё совсем нет опыта — даже жизненного, — чтобы посвящать её в настолько важные дела. К тому же, Гарри, вы — моя забота.       — Но зачем ей это? Этот Орден, вся эта жизнь? Вы же сами говорили, что, становясь его частью, человек продаёт свою жизнь и фактически становится рабом.       — Не так грубо, и это вовсе не мои слова, — Марк поморщился, — но в целом да. У мисс Лидии много скелетов в шкафах и причин, соответственно, тоже. Лучше вам спросить об этом её саму. Если, конечно, она ответит, в чём я сильно сомневаюсь.       — А профессор Райне? — с замиранием сердца спросил Гарри. Это то, что медленно, но верно грызло его любопытством, опасением и брезгливостью на протяжении вот уже целого года. Марк тихо рассмеялся.       — Ах, вот оно что, Луиза Райне. Не самый лучший представитель Ордена, по моему сугубо личному мнению, — он искривил губы, выражая всё то, что испытывал к Райне. — Но да, она тоже. А что, — Марк замер от восторга, — у вас с ней были столкновения интересов?       Посомневавшись, стоило ли поведать Марку о том, что было давным-давно, при неясных обстоятельствах, а сам он при этом не до конца отдавал себе отчёт в собственных действиях, Гарри всё-таки рассказал. Марк потёр лоб. Он не выглядел удивлённым, но не выглядел и так, будто подобное было обыденностью.       — Ну, — он усмехнулся, — никто и не говорил, что она в здравом уме. Кто знает, что и куда повернулось в её голове за эти долгие годы, а годы, Гарри, уж поверьте, действительно долгие. Я стар, но старуха Райне старее. По секрету говоря, мы все давно ждём, что в один прекрасный миг она исчезнет…       В стекло снова забарабанил дождь — сначала тихо, потом всё сильнее и сильнее. С кухни теперь доносился аромат кофе, выпечки и капелька — цитрусов. Краем сознания Гарри отметил, что нужно будет извиниться перед Лидией. Она не знала, а он был неправ и наговорил много лишнего и неправильного. Надо будет, обязательно, вот только он посидит минутку, и…       — Больше ничего не хотите спросить, Гарри? — почти ласково промурлыкал Марк, глядя на него, как на ребёнка.       Гарри качнул головой и положил подбородок на согнутую в локте лежащую на столе руку. Свободной ладонью он разгладил обугленную скатерть, с сожалением и стыдом на неё глядя. Он устал, Мерлин, он так смертельно устал, что всё, чего хотелось прямо сейчас, — забыться. Он не мог даже говорить или не хотел — зависело от угла, с которого посмотреть. Слишком много всего произошло за этот день, слишком много удивлений, потрясений, убитых нервов, недоверия, ярости и безысходности — слишком много для его маленького эмоционального диапазона. Вспомнив Гермиону и её фразу, он улыбнулся, а может, сумел лишь подумать об этом, потому что силы полностью его покинули.       — Тогда посидим, — голос Марка был мягким, тёплым и убаюкивающим. — Ночь диво как хороша.       Так и было. Ночь была чудесной. Её исход был смутным, будущее — неопределённым, но этот момент стоил всего на свете. Запахи смешивались с дробью дождя и дыханием Марка, за окном медленно оживал Лондон и занимался тусклый рассвет.       Был исход, и был он здесь.