Глава 32. По призрачным следам
1 мая 2017 г., 00:05
Гарри вернулся домой ранним утром. Смысла в этом не было никакого, потому что в Академии нужно было быть через пару часов, но ему необъяснимо хотелось увидеть Геллерта хотя бы мельком. Дом был укрыт плотной вуалью тишины. Гриндевальда не было ни в гостиной, ни на кухне, где было слишком пусто и холодно, и Гарри, стараясь не шуметь — старая половица всё равно скрипнула, и он раздражённо и устало поморщился, — поднялся на второй этаж.
Геллерт спал, улёгшись поверх одеял, и выглядел на удивление невинным, мягким, светлым. Всё это казалось крайне забавным, учитывая, что это был именно Гриндевальд. На открытой дверце шкафа тревожно дремал, тонко посвистывая, феникс. Прокравшись к кровати, Гарри присел и аккуратно устроился под боком Геллерта, уткнувшись носом тому в плечо. Гриндевальд заворочался, перевернулся на бок и обнял его, но не проснулся. Гарри шумно выдохнул, чувствуя небывалую усталость и в то же время душевную пустоту. Разговор с Марком лишил его всяких сил, сказанное и несказанное не укладывалось в голове, а его последние слова — да что там, все слова Марка — не предвещали ничего хорошего.
«Несмотря ни на что — ни на ваши желания, ни на ваши, может быть, душевные терзания, — вы не должны пытаться что-либо изменить, — Марк пожал плечами. — У вас всё равно ничего не выйдет. Время стабилизирует само себя, а Орден подчистит следы».
Гарри тогда, не совсем осознавая сказанное и припоминая, что в своё время ему по этому поводу говорили Гермиона и Дамблдор, ляпнул:
«А как же всякие временные парадоксы? Или как они называются? А моё здесь присутствие? Оно не является вмешательством Дамблдора в ход времени?»
Марк, иронично усмехнувшись, покачал головой.
«Так забавно, когда люди говорят о том, в чём не смыслят. Временных парадоксов, как вы назвали их, Гарри, не существует. Собственно, ваше присутствие здесь — часть временного потока, а вы — часть истории».
Гарри поморщился — подобная формулировка ему совсем не понравилась.
«Ваш рассказ тоже часть? — язвительно спросил он. — Или вы полагаетесь на то, что время всё поправит?»
Марк склонил голову, так что кудри упали на глаза, не позволяя Гарри увидеть его взгляд, и уклончиво ответил:
«В некотором роде».
И всё это полностью не устраивало Гарри. Не устраивало, что он буквально оказался в ловушке и не мог сделать ровным счётом ничего, чтобы не то что что-либо изменить, но хотя бы выбраться из всего этого. Он чувствовал себя подопытным кроликом, а сами ощущения были далеко не однозначными. С одной стороны, он был рад, что оказался в этой ситуации — здесь, в девятнадцатом веке, вместе с молодыми, амбициозными и ещё такими счастливыми Дамблдором и Гриндевальдом, — но с другой, было слишком много различных «но», забывать о которых он не имел права.
— Ты слишком громко думаешь, — сонно пробурчал Гриндевальд над самым ухом Гарри, заставив его вздрогнуть от неожиданности. — Если не рассказываешь, что происходит, то хотя бы имей совесть не мешать спать.
Гарри закатил глаза и, подумав немного, толкнул Геллерта в бок. Тот хрипло засмеялся и ещё сильнее обнял его, прижав руки к бокам так, что Гарри едва мог пошевелиться и с трудом дышал.
— Всё, теперь ты мой пленник, — выдохнул Геллерт, устроив подбородок на его плече. — Не сопротивляйся, или будет хуже.
— Насколько? — фыркнул Гарри, снова поддавшись искушению испытать судьбу.
— Прикую к прутьям кровати и наложу Силенцио.
Хмыкнув, Геллерт замолчал и больше ничего не говорил: уснул он или притворялся, Гарри не знал, но проверять не стал — непрошеные мысли нагрянули вновь, и он при всём желании не мог от них избавиться. Нужно было срочно решать, что делать, но что делать? Поверить Марку? Это было слишком легко. Не поверить? Сложно — Марк обладал даром убеждать. Проверить правдивость его слов? Это звучало уже более реально. Помимо нахождения хоркруксов Волдеморта во времени Гарри, Марк рассказал и о тех местах и людях, где и у кого они скрывались сейчас. О том, что кольцо и медальон были найдены у Гонтов, Гарри уже знал, дневника и Нагини, конечно, даже и в планах ещё не было, но вот то, что чаша Хаффлпафф была в семье неких Чапменов, а диадема Равенкло — в лесах Албании, было довольно сомнительным утверждением, но и проигнорировать его Гарри не мог себе позволить. Что ему оставалось? Наведаться в Албанию и обшарить каждый акр земли? Смешно. «Не верите? Можете спросить у того, кто там её и оставил, — хмыкнул Марк и пояснил на недоумённый взгляд Поттера: — Серая Дама, Гарри».
Серая Дама… Перед взором сразу же возникла картинка — привидение женщины, грустной и одинокой. Она, подражая живому человеку, неторопливо плыла по до боли знакомым коридорам, мимо учебных кабинетов третьего этажа или же вверх по лестнице, задумчиво кружила по Астрономической башне… Замок был Хогвартсом, а женщина — Серой Дамой, привидением факультета Равенкло. Гарри моргнул, и наваждение исчезло, начало затуманиваться, будто кто-то нагонял морок в его мысли, но, хоть и с трудом, ему всё же удалось удержать образ.
Осторожно высвободившись из объятий Геллерта, он поднялся и спустился в гостиную. Уснуть бы он всё равно не смог, а подумать было над чем. Гарри слонялся по гостиной из угла в угол, не находя себе места, пока наконец не остановился около комода. Чего только на нём не было! Статуэтки, шкатулки, ваза с вечно не вянущими цветами, бесчисленные бутыльки с чернилами, исписанные пергаменты, свечи, палочки благовоний, пара запонок Гриндевальда — перечислять можно было бесконечно, потому что там копилось всё, что было одновременно и не нужно, и необходимо. От нечего делать Гарри стал поочерёдно выдвигать ящики. Все они были завалены до отказа, поэтому открыть их было не такой уж лёгкой задачей. В первом ящике хранилась память: перешнурованные потрёпанные дневники в кожаных переплётах, стопки пожелтевших писем, которым было явно не меньше десятка лет, и перевязанные лентой фотографии. Поддавшись любопытству, Гарри достал один из дневников и открыл его на первой странице.
«1884, 24 февраля.
Несмотря на то, что дитя ведёт себя довольно спокойно, ходить — и жить — становится всё труднее. Срок подходит. За детьми приглядывает Персиваль, но "приглядывает" — слишком громко сказано. Альбус добрался до шоколада, или, если говорить точнее, шоколад добрался до него. Уж не знаю, сколько съел, но весь покрылся красными зудящими пятнами, да только разве могло это остановить такого ребёнка, как Альбус!.. Персиваль разозлился — едва удалось уберечь ребёнка от наказания.
Аберфорт же злится, что у него проделать то же самое не вышло. Мальчишке два года от роду, а обиды в нём на десятерых взрослых магов…»
Запись оборвалась, а следующая была датирована тремя неделями спустя — что-то про забывчивость и детские болезни. Гарри захлопнул дневник. Его губы растянулись в улыбке от мыслей, что маленький Альбус был ещё более милым, чем тот, которого он знал (хотя, казалось, куда же милее?), но улыбка эта тут же погасла. Персиваль Дамблдор, исходя из тех крупиц информации, что Гарри знал, не был терпеливым и терпимым человеком. Наказать ребёнка за то, что тот объелся шоколадом? Мерлин, что за абсурд! Кто так поступал?
С каждой минутой праведный гнев разгорался в душе Гарри всё сильнее и сильнее. Сердито встряхнув головой, он собрался было вернуть дневник матери Ала на место, но остановился. Его внимание привлёк один из листов, неаккуратно торчавший и выбивавшийся из переплёта. Снова не сумев совладать с искушением, Гарри раскрыл дневник на той странице. То был небольшой рисунок углём: пара пухлощёких детей, похожих как две капли воды друг на друга, правда, один был чуть старше. Подпись гласила: «Альбус и Аберфорт, сентябрь, 1884». Вскинув брови, Гарри внимательнее вгляделся в нарисованные лица, с удивлением узнавая черты. Возможно, он всё это себе внушил, но братья Дамблдоры нисколько не изменились за все эти годы.
Ещё немного полюбовавшись, Гарри положил дневник на место и, достав фотографии, устроился на диване, подогнув под себя ноги. Он уже давно забыл об их существовании, хотя когда-то это новое увлечение Ала, с лёгкой руки поданное Гриндевальдом, доводило его до нервного тика. Гарри улыбнулся воспоминаниям. Потянув за ленту, он принялся одну за другой перебирать фотографии. По большей части на них был Альбус, на некоторых — Геллерт. Была среди них и та фотография, которую некогда вместе с фотоаппаратом прислал Гриндевальд — самая первая, где он хмурится, а потом улыбается — очаровательно, словно невинный ангелок. Тогда Гарри и подумать не мог, кем он был… и к чему всё это в итоге приведёт.
Он неторопливо перебирал фотокарточки, водя пальцами по живым изображениям. Было среди них фото, которое заставило Гарри на мгновение задержать дыхание и долго вглядываться, — поцелуй Ала и Геллерта, слишком горячий и слишком будоражащий кровь. Мерлиновы подштанники, как до такого вообще можно было додуматься? Чёртовы дьяволы! С трудом заставив себя перевести взгляд на следующую фотографию, Гарри обнаружил на ней самого себя. И на следующей, и ещё на нескольких кряду. Одна из них заставила его покраснеть. Он чувствовал, как горят его щёки и как клетку за клеткой его тела охватывает стыд. Он помнил момент, когда она была сделана: это было за несколько часов до выпускного бала. Ал тогда долго уговаривал его надеть что-то «приличное» — а на взгляд Поттера, невероятно старомодное, из-за чего он ни в какую не соглашался. Конечно, простой отказ Дамблдор принять не мог, и Гарри пришлось сбежать от него в душевую. По возвращении его ожидал ошеломлённый Ал — ну, теперь-то ясно, чем он был так взбудоражен: на Гарри, конечно, была одежда, но от неё, намокшей и прилипшей к телу, не было никакого проку. Гарри на фотографии закатил глаза, но всё-таки улыбнулся, после чего его ослепила вспышка камеры.
Отложив фотокарточки, он потянулся и взглянул на часы, стрелки которых намекали, что ему уже пора было собираться в Академию навстречу новому дню и долгожданным приключениям — или что там его ещё ожидало. Он наскоро собрал фотографии и положил их на место. Несколько, в том числе карточки с целующимися Алом и Геллертом и последним отдельно, он оставил себе и, поднявшись наверх, стараясь при этом не шуметь — у него это даже почти получилось! — прикрепил фотографии к стене рядом с рисунком Даров Смерти, среди кучи остальных чертежей и графиков, в которых, как бы ни старался, он так и не сумел разобраться. Отступив на пару шагов, Гарри несколько мгновений любовался своим творением. Эти фотографии оказались той ложкой мёда в бочке дёгтя, которая заставила его собрать силы в кулак и сказать самому себе: «Соберись, тряпка! Слишком многое стоит на кону! Слишком многое зависит от тебя!» В кои-то веки это было не его язвительное внутреннее «я», которое всеми силами пыталось создать хотя бы видимость того, что у него была собственная воля. Это были его собственные мысли и его собственное решение.
— Ты уходишь? — из-под горы одеял раздался голос Геллерта, будто бы ему и не принадлежавший.
— Да, — усмехнулся Гарри. — Не скучай.
— Это будет сложно, но я постараюсь.
Гриндевальд говорил ровно, поэтому Гарри не смог понять, ирония это или нет. Присев на кровать, он мягко потянул одеяло. Сначала показалась макушка Геллерта с торчавшими во все стороны волосами, потом — хмурый лоб, пересечённый морщинами, а после — прищуренные от злости и раздражения глаза, взгляд которых обещал медленную и мучительную смерть одного конкретного Гарри Поттера. Просияв, Гарри потрепал его по голове и, чмокнув в нос, спешно ретировался под тихие ругательства и угрозы. Нужно было выходить из этого состояния несчастной сомнамбулы, которая не знает, что дальше делать со своей жизнью. Нужно было действовать решительно. Жить уверенно. Справляться с проблемами одним-единственным взмахом руки. Стать тем, кем он был когда-то давно. И именно это он и намеревался сделать.
В Академии он был собран и сконцентрирован, как никогда до этого, что было странно, потому как все его мысли крутились вокруг одного: как поступить дальше. Нужно было проверить правдивость слов Марка хотя бы относительно тех хоркруксов, которые находились в этом времени. Нужно было наведаться в Хогвартс и разузнать обо всём у Серой Дамы — не зря же Марк упомянул именно её причастность к нахождению диадемы в Албании. Проблемы было две: отпроситься из Академии, что уже казалось чуть более чем невозможным, и, собственно, попасть в Хогвартс.
Во время перерыва Гарри наскоро нацарапал письмо и отправил его с одной из местных сов. Письмо было адресовано профессору Джонсу, преподававшему в Хогвартсе Зельеварение. Он с самого начала относился к Поттеру с теплотой, несмотря на то, что тот был полным профаном в его дисциплине, поэтому Гарри не опасался, что могут возникнуть какие-либо проблемы. К концу дня, изрядно побитый, но всё ещё бодрый, он подошёл к курирующему смену аврору.
— Сэр, — откашлявшись, уверенно заговорил он. — Могу я задать вопрос, сэр?
Эндрю Миллс, аврор суровой наружности, перед которым благоговели все курсанты поголовно, обернулся к нему и, скрестив руки на груди, выжидающе уставился на Поттера, каким-то образом при одинаковом росте умудряясь смотреть на него сверху вниз.
— Можете, Эванс, — кивнул тот.
— Сэр, если мне нужно отлучиться во время смены, что для этого необходимо сделать?
Гарри ждал ответа, заложив руки за спину и вытянувшись, как струна. Он рассчитывал на отказ и, как оказалось, не зря.
— Дождаться отгула, — сурово отчеканил Миллс, тяжело опустившись в неудобное кресло и принявшись перебирать бумаги.
— Но мне нужно срочно, сэр, — Гарри упрямо гнул свою линию.
— Ничем не могу помочь, Эванс.
— А если я просто не приду? Меня исключат?
Миллс с шумом захлопнул папку и пристально уставился на Гарри. Его взгляд не обещал ничего хорошего. Вопросы Поттера его явно раздражали — прежде всего потому, что, по его мнению, единственной уважительной причиной для неявки в Академию была смерть, и то не факт.
— Если так, то тут разбираться с вами буду не я и не старшие авроры.
Открыв новую папку, Миллс размашистым росчерком поставил несколько подписей. Затем — ещё папка, и ещё, и ещё. Догадавшись, что разговор окончен, Гарри сухо попрощался и покинул Академию.
Вернувшись домой, он обнаружил Геллерта, с головой погружённого в очередной огромный фолиант. Едва ли обменявшись парой фраз, они разошлись по разным углам, и на мгновение Гарри охватила еле сдерживаемая тоска по вечно неунывающему Алу, которому всегда было что рассказать, который всегда мог выслушать, приободрить, накормить шоколадом и сказать, что всё будет хорошо.
Добравшись до спальни, Гарри наскоро переоделся, намереваясь лечь спать — всё-таки, бессонная ночь брала своё. Но только он нырнул в норку из одеял, как раздался дробный нетерпеливый стук в окно. Приоткрыв один глаз и увидев сову, которую свирепствовавшим ветром мотало из стороны в сторону, он вскочил на ноги и поспешно ринулся впускать птицу. Недовольно ухнув, та села на подоконник и протянула лапку с привязанным к ней письмом. В тусклом свете лампы блеснуло металлическое кольцо с выгравированной на нём «Х». Гарри забрал письмо и повернулся к свету, вглядываясь в плотно расположенные строки, написанные знакомым почерком профессора Джонса. Сова, обидевшись на подобное негостеприимство, недовольно клюнула его в руку.
Гарри читал быстро, выхватывая отдельные слова, общий смысл которых был таков, что ни директор, ни преподаватели против его визита в школу ничего не имели и даже были бы рады увидеть его, но взамен ожидали увлекательную лекцию для студентов об учёбе в Академии Авроров. С этим проблем возникнуть не должно было, у него в запасе была парочка историй. Он наскоро нацарапал ответную записку, в которой сообщал, что прибудет завтрашним же утром, и, прикрепив его к лапке совы, выпустил её прочь. Закрыв окно, что далось ему с трудом, потому как ветер категорически отказывался сдаваться без боя, Гарри с облегчением зарылся в кокон из одеял и мгновенно провалился в сон.
Следующее утро выдалось морозным и ветреным. Иней покрывал голые деревья и пожухлую траву, но солнце светило ярко, будто в последний раз. Ещё перед тем, как уснуть, Гарри твёрдо решил, что этот день он посвятит Хогвартсу и хоркруксам Волдеморта, а что насчёт Академии… будь что будет.
На кухне его уже ждал Геллерт, как всегда просматривающий газеты, чашка горячего чая, от которого будто бы искусственными завитками поднимался пар, и тарелка тостов. Тосты подгорели, поэтому у Гарри не возникало сомнений, что они были делом рук именно Гриндевальда, а не, к примеру, Батильды. Потрепав Геллерта по голове, отчего тот недовольно зашипел, словно кот, на которого брызнули водой, Гарри уселся напротив и подтянул к себе обжигающе горячую чашку. Сейчас его не злили ни газеты, ни назойливо льнущий и пытающийся вскарабкаться на стол кот, ни хмурый Гриндевальд. У него было хорошее предчувствие. Предчувствие чего-то великого.
— Ты сегодня собираешься в Хогвартс? — взяв очередную газету, спросил Геллерт, не отрываясь от чтения.
Нахмурив брови, Гарри хотел было возмутиться, что Гриндевальд прочитал его письмо, но, вспомнив, что сам бросил его раскрытым на столе, ответил только:
— Да.
— Зачем?
— Наверное, — задумчиво начал он, — я соскучился по замку и преподавателям. Всё-таки Хогвартс был для меня домом… — он осёкся, вспомнив, что, по мнению Гриндевальда, в Хогвартсе он проучился всего год. — Он умеет привязывать к себе, этот замок с чудесами, — поспешно добавил Гарри. — Ну, заодно проведаю Аберфорта.
На последних словах Геллерт сурово усмехнулся, будто бы говоря «ну-ну», но вслух лишь предостерёг:
— Смотри, не убейте друг друга. Всё, что происходит в семье, в семье оставаться и должно.
Эти слова заставили Гарри на мгновение утратить возможность дышать. Семья. Гриндевальд назвал их семьёй. Ощущения были странными — здесь переплеталось всё: и смущение, и смятение, и недоверие, — но это определённо было то самое чувство, в поисках которого Поттер провёл всю свою жизнь и которое так часто терял.
— Я постараюсь, — вяло улыбнулся Гарри, в шутку салютуя свободной рукой.
После непродолжительного молчания Геллерт отложил газеты в сторону и пристально уставился на него, скрестив руки на груди.
— Почему ты не сказал мне? Это не настолько серьёзная тайна, чтобы скрывать её, — в его голосе звучала… обида? Гарри нахмурился и собрался было ответить, но Гриндевальд, не дав ему этой возможности, продолжил: — Ах да, к этому давно уже нужно было привыкнуть.
Он поднялся на ноги и подошёл к окну; заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок, Геллерт глядел в окно и не обращал на Гарри никакого внимания, будто того и вовсе не существовало. Тот оставался на месте и смотрел на затейливо переплетавшиеся прожилки деревянной столешницы. Утро больше не казалось ему таким уж хорошим, но хуже всего было то, что Геллерт был прав. Гриндевальд всегда был с ним откровенен, даже если Гарри в этом не нуждался, взял его в Гаагу, рассказал о Дарах Смерти. Об Але и говорить было нечего — что, конечно, не относилось к профессору Дамблдору из его времени, — он же сам только и делал, что умалчивал, изворачивался, скрывал и лгал. Да, иного выхода у него не было, и Гарри надеялся, что когда-нибудь всё наладится, а Гриндевальд с Дамблдором, может быть, всё поймут, но ощущал он себя от этого не лучше.
— Я получил ответ ночью, — вместо извинений он перешёл в атаку. — Когда я, по-твоему, должен был рассказать?
Геллерт покачал головой.
— Значение имеет не действие, а намерение.
Гарри нечего было на это ответить. Точнее, грубить он не хотел, а ничего другого ему на ум не приходило. Со скрипом отодвинув стул, он направился к выходу, но помедлил, поравнявшись с Гриндевальдом. Желание что-нибудь сказать или сделать было слишком сильно, но что-то подсказывало ему, что любые попытки исправить ситуацию окажутся нелепыми и тщетными. Попрощавшись и получив в ответ всё то же молчание, он закутался в мантию и аппарировал, мрачно думая, что теперь стало одной проблемой больше.
Хогсмид встретил его пронизывающим ветром и слякотью по щиколотку. Солнечной Годриковой Впадиной тут и не пахло. Тихо чертыхаясь, Гарри стал пробираться к Хогвартсу, с трудом волоча ноги. На полы мантии налипла грязь, отчего его с невероятной силой тянуло к земле. Чтобы отвлечься от непогоды, Гарри стал строить планы. Нужно было расспросить Серую Даму, поговорить со студентами об Академии («И сказать им ни за что туда не идти», — проворчало внутреннее «я»), не рассориться с Аберфортом и определиться с тем, что делать дальше.
Он настолько погрузился в свои мысли, что заметил карету, запряжённую фестралом, только тогда, когда расстояние между ними равнялось едва ли пятнадцати ярдам. Отскочив в сторону, Гарри с опаской наблюдал, как карета замедляет ход, останавливается, а через мгновение дверца открылась, и на Гарри сверху вниз поглядел профессор Оксифелл, одетый, как всегда, в одну из своих звёздных мантий.
— Доброе утро, мистер Эванс, — коротко улыбнулся Оксифелл и отошёл, предоставляя Гарри возможность протиснуться внутрь. — Прошу прощения за задержку, ваше письмо пришло считанные минуты назад.
Запрыгнув на подножку, Гарри с удовольствием присел, заклинанием очистив мантию и ботинки от налипшей грязи.
— Доброе, профессор, — он кивнул и пожал Оксифеллу руку. — Ну и погода у вас.
— Это точно.
Они ехали в молчании. Гарри с ностальгией и некоторой тоской глядел в окно, провожая взглядом проплывающие мимо до боли знакомые окрестности и, несмотря на довольно унылые виды, был безумно им рад. Абстрагировавшись, закрывшись от внешнего мира, забыв о присутствии Оксифелла, он мог бы притвориться, что всё хорошо, но вот карета остановилась, и в её окне показались высокие башни Хогвартса. Гарри снова был дома.
Коридоры замка пустовали — лишь из-за закрытых дверей учебных комнат раздавалось тихое жужжание. Шли занятия, и по инерции Гарри хотелось забежать в кабинет Трансфигурации, вымолить прощение у МакГонагалл за опоздание и занять своё место рядом с Роном и Гермионой, но МакГонагалл, как и остальных его преподавателей, как и друзей, тут не было, а сам он давно не был студентом.
— Мне следует зайти к директору Блэку? — спросил Гарри, не особо радуясь предстоящей перспективе.
— Не думаю, — сухо ответил Оксифелл. — По крайней мере, директор этого не упоминал. Идёмте в учительскую, мистер Эванс.
Гарри ожидал, что учительская будет пуста, но ошибся. Там его встретили Валери Харди, профессор Трансфигурации, — молодая дама, в которую были влюблены поголовно почти все студенты мужского пола с четвёртого по седьмой курс, профессор Линсдей, преподававший, насколько помнил Гарри, Древние руны, и профессор МакАдамс, смешной старичок, которого Поттер знал по многочисленным рассказам Альбуса о занятиях по Маггловедению.
— О, Гарри! — профессор Харди просияла, обнажив зубы в хитрой улыбке. Он ещё с выпускного бала отлично помнил, что Харди на занятиях и Харди вне компании студентов были разными людьми. — Вы уже прибыли! Мы были так рады вашему желанию посетить Хогвартс…
— Да, — откликнулся тот, удивлённый подобным приёмом. — Для меня самого это было приятной неожиданностью.
— Ах, этот замок, он такой — ни за что не отпустит. Именно это когда-то привело меня сюда вновь, но уже в качестве преподавателя.
Посыпались вопросы — о жизни, об учёбе, о Министерстве, о погоде и последних обещаниях министра магии, об Альбусе и Оксфорде. Старший Дамблдор был хогвартским любимцем, и Гарри не удивился бы, узнав, к примеру, что он вёл активную переписку с некоторыми профессорами вроде Джонса, Оксифелла, Линг и Харди. Эти вопросы дали Гарри понять, что его личная жизнь ни для кого не была секретом. Не то чтобы его это смущало, но было несколько странно говорить об этом так просто и открыто. От дальнейших расспросов его спас звон колокола, оповещающий о конце занятия, и Гарри поспешно ретировался, отговорившись тем, что ему ещё нужно добраться до подземелий, — Оксифелл сказал, что Джонс ждёт его на занятии с пятикурсниками.
До подземелий Гарри добрался задолго до очередного колокольного звона и застал столпившихся у двери пятикурсников Слизерина и Хаффлпаффа. Заметив в одной из небольших групп Аберфорта, он мысленно застонал. Почему-то в его воспалённом мозгу младший Дамблдор до сих пор и напрочно оставался четверокурсником, вредным и не упустившим бы ни единой возможности насолить Гарри, но если характер его не изменился, то сам Эбби рос — благо, время летело с чудовищной скоростью, позволяя ему это. Гарри смотрел на него слишком долго, и Аберфорт, словно почувствовав этот взгляд, обернулся к нему, прервав разговор с приятелями на полуслове. Его зрачки расширились, глаза, наоборот, стали узкими, как у кошки. Он направился было к Поттеру, но тут из-за поворота появился профессор Джонс. Заметив Гарри, он тут же подошёл к нему, и Поттер рукой подал Аберфорту знак — «потом».
— Мистер Эванс, вы уже здесь! Замечательно, замечательно. Очень рад вас видеть!
Он затряс руку Гарри с такой силой, что та начала болеть, как никогда не болела даже после самых изощрённых тренировок в Академии.
— И я рад, профессор, — он вымученно улыбнулся. — Возвращение в Хогвартс подобно возвращению в детство.
— Понимаю, — улыбка Джонса стала спокойнее, он наконец отпустил руку Гарри. — Пройдёмте в класс, занятие уже началось, а всем нам не терпится услышать ваш рассказ. Леди, джентльмены, — он обратился к переминавшимся от неловкости с ноги на ногу студентам, — прошу.
Когда пятикурсники расселись по местам, профессор Джонс, опёршись ладонями на преподавательский стол, оглядел класс.
— Сегодня я собираюсь немного отдохнуть, — внезапно выдал он, вызвав у студентов ропот и взволнованные непонимающие шепотки. — А лекцию вам прочтёт мистер Эванс. Поскольку к концу года вам предстоит определиться с выбором: остаться в Хогвартсе и продолжить целенаправленное обучение или уйти в большой мир, для вас может быть полезен его рассказ об обучении в Академии Авроров при Министерстве Магии. Надеюсь, слушать вы будете внимательно. Прошу, мистер Эванс.
Джонс приглашающим жестом велел Гарри выйти в центр классной комнаты. Реакция студентов на это заявление была самой что ни на есть разной: одни отнеслись к подобному с нескрываемым скептицизмом, другие воодушевились, приготовившись конспектировать его слова, третьи расслабились, обрадовавшись, что обычного занятия не будет. Аберфорт относился к четвёртой группе — вполне успешно Гарри игнорировал, умудряясь при этом показать всю свою к нему нелюбовь. Гарри откашлялся. Он чувствовал себя неловко, выступая с речью перед своими почти сверстниками, но деться было некуда.
— Итак, — заложив руки за спину и от волнения заламывая пальцы, начал он, — меня зовут Гарри, и обращаться ко мне лучше именно так, я всё-таки не так уж и стар, — по классу разнеслись неуверенные смешки. — Академия Авроров, как уже упомянул профессор Джонс, находится в ведомстве Министерства Магии…
Гарри без утайки поведал всё, потому что скрывать что-то, что могло определить дальнейшую жизнь этих детей, считал низким и подлым. Его целью было не привлечение в Аврорат новых служащих, поэтому он рассказал не только о ТРИТОНах, но и предвзятости министерских чиновников, смотревших не столько на результаты экзаменов, сколько на связи и предположительную выгоду будущего курсанта (Поттер не стал уточнять, что сам он смог поступить только благодаря поручительству профессоров Хогвартса, в том числе Джонса), и о жёстких вступительных испытаниях, и о суровом отборе, и о выматывающих тренировках. Описал он и своё ежедневное расписание, и жёсткую дисциплину, и требовательных матерых авроров, не преминул упомянуть о хорошей физической форме, несгибаемой силе воли и стальной психике.
— Не думайте, что я пытаюсь вас запугать или отговорить, — Гарри замахал руками, увидев скептические и откровенно испуганнее выражения лиц пятикурсников, — но предупреждаю, что ждёт вас, если решите присоединиться к Аврорату. Это не детская игра и не развлечение на несколько дней, пока не надоест. На работе авроров держатся порядок и спокойствие в обществе и народе, — он оглядел класс. — Есть вопросы?
Вверх взметнулась рука особенно бойкого хаффлпаффца. Гарри кивнул, предлагая ему говорить.
— А какие операции проводят авроры? Я слышал, они сидят в своих кабинетах и изредка устраивают рейды на Лютный переулок.
Поттер помедлил, прежде чем начать говорить.
— Всякое случается: и рейды на Лютный переулок, и обезвреживание целых группировок преступников, и поиски незаконных объектов и средств. Работа самая что ни на есть разнообразная, и требуется устойчивая психика, чтобы справиться с подобным давлением.
В воздух снова взметнулась рука этого самого хаффлпаффца.
— А вы уже были на заданиях? — не дожидаясь разрешения, спросил он.
— Ещё нет.
Следующий вопрос последовал от робкого вида слизеринки:
— А девушек принимают?
— Да. Более того, опыт подсказывает мне, что у девушек даже больше шансов остаться в Академии после вступительных испытаний, чем у юношей. К тому же среди авроров много женщин. Заместитель главы Аврората, к слову, тоже дама.
После этого вопросы посыпались непрерывным потоком. Если успевал, Гарри отвечал на них, но вскоре из-за галдежа у него разболелась голова, и очередной звон колокола, здесь, в подземельях, казавшийся глухим и далёким, стал для него спасением. Студенты, поспешно скидав в сумки учебники и пергаменты, гудящей толпой протиснулись в дверь и, галдя, направились в сторону Большого Зала на обед. Когда последний из них скрылся за вмиг закрывшейся дверью, Гарри тяжело вздохнул и присел на парту, пробормотав:
— Как вы вообще с этим справляетесь?
Профессор Джонс усмехнулся, опёршись на парту напротив него.
— Ну, поначалу всегда сложно, но с годами вырабатывается привычка, как и ко всему остальному, в принципе. К тому же работа с детьми сама по себе интересна, а после выпуска некоторые становятся хорошими знакомыми.
Гарри догадался, что речь снова шла об Альбусе, а возможно, и о нём самом. Джонс тем временем с улыбкой продолжил:
— Больше не смею вас задерживать, Гарри.
Намёк был тонкий, но Поттер при всей своей непробиваемости его всё-таки уловил. Попрощавшись, он поспешил из кабинета — затхлость и сырость подземелий давили на него, отчего голова болела сильнее и хотелось сбежать от этого. Как выяснилось, обрадовался он слишком рано — в коридоре его поджидал Аберфорт, сидевший на подоконнике и со злостью кидавший в стену какой-то маленький мяч. Услышав скрип отворившейся двери, он вскинул голову. Гарри, собрав волю в кулак и приветливо махнув ему, подошёл ближе.
— Аберфорт, — он кивнул, гадая, что тому нужно, учитывая их далеко не идеальные отношения.
— Эванс, — Эбби сморщил нос, будто учуял что-то неприятное. — Как будто мне тебя летом в собственном доме было мало, так ты снова в Хогвартсе. Что ты тут делаешь? Тебя Ал послал шпионить?
— Если у тебя какие-то проблемы, — стиснув зубы, выдавил Гарри, — то могу посоветовать детского психолога, который поможет справиться с этой ужасной травмой.
— Не дерзи, Эванс! — Аберфорт глубоко и обречённо вздохнул, будто в попытке взять себя в руки, и Гарри мимолётно подумал, что младший Дамблдор не совсем удачно пытается строить и себя королеву драмы. — Так что ты тут делаешь?
— Появились кое-какие дела, — Гарри пожал плечами и пошёл по коридору, направляясь к Большому Залу, бросив через плечо фразу, сказанную утром Гриндевальдом: — Всё, что происходит в семье, в семье оставаться и должно. Не устраивай тут сцен, пожалуйста.
Аберфорт, спрыгнув с подоконника, тут же поравнялся с ним. Некоторое время они шли в молчании, и первым не вытерпел Дамблдор:
— Что дома?
В его голосе звучал неподдельный интерес, и сейчас он походил именно на любопытного ребёнка, а не на трясущуюся от злости карманную собачку.
— Дома Гриндевальд и кот, — усмехнулся Гарри, радуясь смене темы. — Ал возвращался не так давно.
— Да, он писал мне, — меланхолично отозвался Эбби.
— Часто он тебе пишет? — потупив взгляд, спросил Поттер. Его не на шутку волновало, что письма от Альбуса, несмотря на все его обещания, приходили крайне редко, и это известие его не то чтобы огорчило, но заставило задуматься.
— Не очень, — Аберфорт нахмурился. — Он пишет, что занят, а мне и этого достаточно.
Да, Альбус и ему писал то же самое, но Гарри этого достаточно не было. Ему постоянно казалось, что Дамблдор что-то скрывает. Но с другой стороны, не вёл ли и он себя точно так же? Он так погрузился в собственные мысли, что не сразу заметил, что теперь идёт в одиночестве. Аберфорт бесшумно ускользнул, сделав это так же непонятно, как и то, для чего появился, возможно, приняв во внимание его слова. Ну, подумал Гарри, они хотя бы не рассорились в том смысле, в котором это было принято в этой семье. Себя он обнаружил на подходе к Большому Залу, откуда доносился гул сотен голосов, и хотел уже было незамеченным проскользнуть внутрь, но приметил Толстого Монаха, собиравшегося сделать то же самое, и чёрт знает, что его на это толкнуло, но:
— Господин Монах! Подождите, господин Монах!
Он не был уверен, было ли это уместно — обращаться к привидению так, но Монах, удивлённый тем фактом, что к нему вообще кто-то обращается, медленно обернулся и смерил Гарри изучающим взглядом дымчатых глаз, словно обдумывал, что тому могло понадобиться. Приложив руку к уже не бьющемуся сердцу, он трагично вздохнул:
— Чем я могу помочь вам, юноша?
— Простите, господин Монах, — торопливо заговорил тот. — Мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы подсказать, где я могу найти Серую Даму?
— Серая Дама нынче сильно не в духе, — меланхолично запыхтел Монах, перебирая толстыми пальцами складки балахона. — Не думаю, что она будет рада компании…
— Это очень срочно, клянусь, иначе я не стал бы беспокоить ни её, ни вас.
Гарри переминался с ноги на ногу, пытаясь выглядеть как можно более искренним и невинным. Получалось или нет, он не знал, но Толстый Монах колебался и, казалось, готов был вот-вот сдаться. Внезапно волосы на затылке Поттера зашевелились от какого-то неприятного предчувствия. Он обернулся и шумно втянул носом воздух. Предчувствие его не подвело: в проходе Большого Зала показалась дородная фигура профессора Райне.
Они смотрели друг на друга, и под этим жёстким безжалостным взглядом Гарри чувствовал себя, как паук перед василиском. От присутствия Райне холодела кровь, несмотря на то, что с виду она была ничем не примечательной строгой старушкой со своими тараканами размером с небольшого гиппогрифа. На деле же… Гарри отвёл взгляд, будучи не в силах продолжать эту явно неравную игру в гляделки, и именно в этот момент Толстый Монах, казалось, сделал свой выбор:
— Серая Дама в последние дни скрывается на чердаке Южной башни, — поджав губы, пробормотал он. — И не говорите ей, что это я вас послал, мистер Эванс.
Гарри был удивлён тому, что Монах знает его имя, но сейчас это было не в приоритете. Бросив настороженный взгляд на Райне, замершую в проходе, он поблагодарил привидение и быстрым шагом, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на бег, направился в стону Южной башни.
Путь был неблизким и трудным, а сама Южная башня из-за этого была практически необитаема, поэтому немудрено, что именно её студенты — и, как видно, привидения — выбирали для того, чтобы побыть в одиночестве. Башня продувалась ветрами со всех сторон, из неё отлично виднелось волнующееся Чёрное озеро, а Серая Дама действительно парила в одном из проёмов. Нерешительно постучав по деревянной раме, Гарри вошёл внутрь. Серая Дама обернулась на стук. Гарри никогда прежде не рассматривал её, но теперь — почему бы и нет? Это была красивая молодая женщина, но её красота пугала и даже отталкивала: настолько жёстким и жестоким были её взгляд, изгиб поджатых губ и трепетавшие крылья носа. Она сурово смотрела на Поттера, будто уже знала, зачем он пришёл. Гарри прочистил горло.
— Здравствуйте, мэм, меня зовут Гарри Эванс, я бы хотел поговорить с вами кое о чём.
— Не лучшая пора для разговоров, мистер Эванс, — холодно отозвалась та, отворачиваясь к проёму. — Вам лучше уйти.
— Это важно, мэм, — он сделал несколько осторожных шагов вперёд. — Речь идёт о диадеме Равенкло.
Серая Дама будто бы вздрогнула, но больше ничто не говорило о том, что её это хоть как-то взволновало. Поттер мысленно ударил себя: ну нельзя, нельзя было так прямо. Но с другой стороны, времени расхаживать вокруг да около у него особо и не было.
«У тебя в запасе ещё сотня…» — зашелестел было внутренний голос, но Гарри безжалостно его оборвал.
— Я хотел попросить… — он замялся. — Не могли бы вы рассказать, что с ней случилось? Говорят, она исчезла…
— Вы считаете себя особенным, мистер Эванс? — этот вопрос поставил его в тупик, и Гарри растерянно покачал головой. Казалось, Серая Дама каким-то образом увидела это, потому что мгновение спустя она продолжила: — Так почему вы считаете, что я расскажу вам то, чего не рассказывала десяткам любопытных детей до вас?
— Что вы имеете в виду? — Гарри нахмурился.
— То, что вы далеко не первый, кто предаётся мечтам о том, чтобы прибавить себе немного ума с помощью диадемы. Спешу разочаровать вас, это так не работает.
— Что? Нет, я не об этом, — он абсолютно не знал, что там было насчёт ума, да его и интересовало совсем другое. — Я хочу знать, где она.
— Тогда тем более ничем не могу помочь.
Серая Дама развернулась и проплыла к выходу, задев его плечом, отчего по коже пробежал холодок. Она спешно спускалась вниз по винтовой лестнице, и Гарри не нашёл ничего лучше, кроме как, повинуясь необъяснимому порыву, крикнуть ей вслед:
— Я знаю, что диадема в лесах Албании! Я знаю, что её там оставили вы!
Она замерла, будто в одно мгновение её парализовало. Гарри сбежал вниз по лестнице и остановился напротив.
— Откуда? — только и смогла выдавить Серая Дама.
Он шумно выдохнул. Так это была правда. Марк говорил правду. По крайней мере о диадеме он не солгал.
— Неважно. Важно то, что вы мне расскажете об этом.
— Почему я должна что-то рассказывать вам, мистер Эванс?
— Потому что я собираюсь найти диадему и, может быть, продать, а потом она пойдёт по рукам, и кто знает, сколько бед принесёт в итоге. Но если вы скажете, почему я не должен этого делать — потому что у вас явно была причина оставить её там, — я, возможно, не стану.
Серая Дама ненавидела его, Гарри буквально чувствовал это: её ярость, гнев, желание уничтожить его, растоптать, как букашку. Она ненавидела его всем своим мёртвым сердцем. Но она заговорила. Она торопливо и сбивчиво рассказала о том, как украла диадему у собственной матери, которой, конечно же, оказалась сама Ровена Равенкло, как пряталась в лесах Албании в надежде, что там её не отыщут, как её буквально по горячим следам догнал жених, оказавшийся тем самым Кровавым Бароном, наводящим на первокурсников страх привидением Слизерина, как Барон зарезал и её, и себя и как диадема так и осталась в дупле дерева, где она спрятала её от Барона.
— Возможно, её уже давно там и нет, — под конец рассказа Серая Дама несколько успокоилась. — Но вам в любом случае не стоит это проверять. Прошлое должно оставаться в прошлом. История диадемы полна крови, и это не должно продолжаться.
«Но продолжится», — мелькнула в голове одинокая меланхоличная мысль.
Не успел Гарри ответить, или задать вопрос, или хотя бы осмыслить услышанное, как Серая Дама исчезла, словно испарилась или её унесло ветром, и он остался наедине со своими мыслями. Прошлое должно оставаться в прошлом. Но что если его прошлое — это будущее? Что если его будущее — прошлое? Слова Марка оказались правдой — по крайней мере эти, но что он теперь должен делать с этой правдой? Попытаться изменить будущее, несмотря на предостережение, что это не то что категорически запрещено, но просто-напросто бесполезно? Или оставить всё как есть и смириться с собственным бессилием?
Он шагал по коридорам. Ему не давала покоя мысль о том, что делать дальше. В какой-то момент возникло сумасшедшее желание отправиться в Албанию и всё проверить, может быть, подержать диадему в руках, чтобы понять, что делать с ней дальше, но он тут же отказался от него: глупостью было носиться по лесу тогда, когда он уже был более чем уверен, что рано или поздно найдёт то, что ищет, и в этом не было никакого смысла. Но тогда что дальше?
— Мистер Эванс, — Гарри услышал скрипучий неприятный голос. Обернувшись в прыжке, он увидел Райне, которая будто бы кралась за ним… сколько? Не с того ли момента, как он её увидел у дверей Большого Зала? — Какая неожиданность вновь видеть вас в Хогвартсе.
Гарри не хотел с ней разговаривать, ему даже видеть Райне было противно, и дело было не столько в том, что рассказал о ней Марк, сколько в том, что человеком она была самым что ни на есть отвратительным.
— Неожиданность ли? — он в удивлении вскинул брови. — Мне казалось, для таких, как вы, неожиданностей не существует.
И не дожидаясь её реакции, направился к лестнице, намереваясь спуститься на первый этаж. Райне последовала за ним, на удивление резво для её возраста и телосложения.
— Опасную игру затеял Холланд, а ты и рад прыгнуть в омут с головой, как ребёнок, — скрипела она. — Да не убегай же, я не враг тебе. Что он тебе рассказал? Во что втянул? Уверена, ты не услышал и десятой части правды из уст этого мерзавца…
Гарри старался не слушать, вышагивая по каменным плитам и со злостью размышляя, как бы от неё отвязаться. Едва он подошёл к лестнице, как та начала двигаться, смещаясь, словно назло ему. Подоспевшая и нисколько не запыхавшаяся Райне оказалась тут как тут. Прежде чем она успела даже подумать о том, что собирается сказать, Гарри грубо отрезал:
— Не знаю, что вам от меня нужно, и знать не хочу. Ваши дела с Марком только ваши, и меня в них не вмешивайте, а сами, профессор, будьте добры не лезть в мою жизнь. Всё, что сказал он и скажете вы, — чушь собачья. На этом мы, пожалуй, и закончим.
Его голос звучал жёстко и грубо, но Райне лишь ухмылялась, умудряясь при своём небольшом росте смотреть на него сверху вниз. Её взгляд и ухмылка не нравились Гарри, и, бросив на прощание жёсткое и колючее «всего хорошего», он скрылся в одном из ответвлений коридора.
Остаток дня Гарри провёл в Хогвартсе, слоняясь по коридорам и предаваясь воспоминаниям о былых и грядущих днях, просто для того, чтобы ещё хотя бы немного побыть в этом раю безмятежности и домашнего тепла. Он вспомнил свой первый урок Трансфигурации и похожие одна на другую бесчисленные лекции по Истории магии, Прорицания, вводившие его в тупик, попытки скрыться от Филча, ночные скитания по коридорам и все те смертельно опасные вылазки, заканчивавшиеся Больничным крылом, Отряд Дамблдора, походы на кухню, наказания — ту жизнь, которая была у него когда-то очень давно. Он вспомнил всё — благо время ему это позволяло. Что ж, хотя бы это время позволяло ему. Гарри вспомнил и то, что было буквально год назад, — теперь уже эту жизнь. С каких пор он стал их разделять? Кто знает — сам он по крайне мере не помнил.
Ему не давала покоя мысль, что Марк не солгал, но что-то подсказывало ему, что всё не может быть так… просто. Каким бы бредом это ни казалось, но так просто, будто бы с неба, на него свалилось знание, которое он и вообразить не мог даже в самых смелых своих фантазиях, и это знание теперь было в полном его распоряжении, но проблема заключалась в том, что его руки оказались крепко связаны. А ещё его насторожили слова Райне, хотя, конечно, доверять ей было чревато последствиями… С другой стороны, а что не было?
День подходил к концу. Прощание было долгим и очень тёплым. Гарри уверяли, что будут рады ему в любой день и в любое время, чуть ли не зазывали обратно и заставили дать обещание о повторном скором визите. Райне, к счастью, в учительской не оказалось, и одной головной болью у Поттера было меньше. В очередной раз сказав, что доберётся до Хогсмида самостоятельно и что провожатые ему не нужны, он вышел из замка.
Солнце клонилось к горизонту, но небо было серым и безжизненным. Чёрное озеро волновалось под натиском ветра, гигантский кальмар лениво и неохотно рассекал воду. Гарри подошёл к самому берегу, подставляя лицо хлёстким ударам ветра. Сколько раз он сидел около озера вместе с Алом? Десятки. Сотни. А с Роном и Гермионой? Бесчисленно. С этого озера, покачиваясь в маленькой лодчонке, впервые увидел замок. Здесь вместе с остальным гриффиндорцами праздновал окончание экзаменов. В этом озере он чуть было не утонул и не был убит русалками и гриндилоу. Сюда приходил, чтобы подумать. И вот сейчас он снова был здесь.
Прогулка по призрачным следам прошлого оказалась для него одновременно и раем на земле, и сущим адом: с одной стороны, он был безумно рад хотя бы на день вернуться в безмятежное (хоть и язык не поворачивался его так назвать) детство, но с другой, за воротами его ждала всё та же прежняя реальность и всё те же неразрешимые проблемы, и главной из них по-прежнему оставалась та самая. Гарри нужно было определиться с тем, что делать дальше. Пути было два, как бы безысходно — и слишком просто — это ни звучало: попытаться всё изменить или оставить всё как есть. Но что, если ни один из них его не устраивал?..
