Часть истории

And I’ve not changed In some ways Since I was seventeen And that scares me That I still feel the dregs In the back of my head Like tea leaves It’s bitter and it’s sweet The way she stays with me

(И в некоторой степени Я ничем не отличаюсь От семнадцатилетней себя, И это пугает меня. Я чувствую этот осадок На задворках сознания, Как чайные листья — Одновременно и горько, и мило, Что она остаётся со мной.)

Paris Paloma

      — Том, там твой отец! — невозмутимо приближаясь к столпившейся детворе, со всех сторон улавливал Гарри нервные шепотки.       — Это профессор Эванс!       — Ну ты попа-а-ал, дружище!       Подойдя ближе, Гарри конечно не был удивлён обнаружить в эпицентре своего сына — предупреждённый, тот стоял уже как ни в чём не бывало, заложив руки за спину и придав лицу самое ангельское выражение из своего уже немало разросшегося за полные пятнадцать лет арсенала.       — Признаться, я не удивлён, — покачал головой он. — Всего лишь очередная пятница в моей жизни.       — Привет, пап, — очаровательно улыбнулся Том, сверкнув ямочками на щеках, устоять перед которыми не было ни шанса.       — Снова влезли в неприятности? — псевдо-суровым взглядом Гарри обвёл сына и его друзей.       Как учителю, ему срочно нужны были эти каникулы — с его-то оставшейся из-за этих троих единственной нервной клеткой. Как родитель, он их обожал.       Альфард Блэк был… таким Сириусом, и это, пожалуй, всё объясняло. Гарри не чаял в нём души и старался поддерживать во всём, зная, что дома подобной роскошью мальчика не баловали: показал тайный ход в Хогсмид через статую одноглазой ведьмы, когда родители в качестве наказания не подписали ему разрешение в Хогсмид, помогал репетировать реплики для спектакля и вместе с мальчиками рисовал листовки для секретного театрального кружка, который Альфард задумал организовать, когда директор Диппет наложил табу на любые постановки в стенах Хогвартса после того, как первый и единственный спектакль в минувшее Рождество закончился пожаром в Большом зале и ранением одного из профессоров.       Абраксас Малфой казался гораздо старше своих лет, а потому нравился Гарри — никогда не лез первым в неприятности, всегда был вежлив и как ученик исполнителен. Правда, отпечаток ответственности, которую мальчик с самого детства ежедневно нёс за младших сестёр, одна из которых была серьёзно больна, намного раньше положенного срока придал ему вид уставшего взрослого. Думая об этом сейчас, Гарри начинал сомневаться, что сможет подвергнуть своего ребёнка такому же испытанию.       — Если ты имеешь в виду этот огненный столб за моей спиной, то это не проблема, а её решение, — возразил Том.       — Боюсь представить, какой была проблема, если это её решение, — скептично поджал губы Гарри. — Двадцать баллов со Слизерина, — вынес он приговор и, заметив эти секретные переглядки и шёпот «могло бы быть хуже», добавил: — С каждого из вас.       Взмахом палочки потушив столб огня, Гарри с любопытством ткнул носком ботинка в оплавившуюся лужицу глины.       — Разве никто из вас не опаздывает на поезд? — спросил он любопытствующих зевак.       Его вопрос сработал как спусковой механизм: похватав чемоданы, дети заспешили к немногочисленным оставшимся возле замка каретам.       — Ты снова пытался создать голема, — Гарри не спрашивал — утверждал. Слишком хорошо он знал своего сына и его одержимость новыми заклинаниями. — Сработало?       — Да, — не без гордости кивнул Том, вместе с ним двигаясь к последней запряжённой фестралами карете. — Правда, он стал бешеным и укусил Альфарда за лодыжку, пришлось его сжечь. Поэтому огонь был решением проблемы.       — Как скажешь.       — Поэтому ты мог бы и вернуть снятые с нас баллы, — ни капли не давя, добавил он.       — Если бы на твоём месте оказался любой другой ученик, я бы поступил с ним точно также, Том. Я справедлив ко всем.       — Да, но ты мой папа!       — И как бы мне ни хотелось избаловать моего мальчика, я пытаюсь воспитать тебя правильно.       — Но мы наверняка опустились на третье место в межфакультетском состязании!       — Попробуй зарабатывать баллы для Слизерина, а не терять их, поджигая замок, — беззлобно посоветовал Гарри. — И, ради всего святого, не нарывайся на исключение!       — Отец не закончил школу, и это никак не повлияло на его успешное будущее.       Да, подумал Гарри, кроме того, что он чуть было не стал Тёмным Лордом.       — Мы не берём с него пример, — закатил он глаза. — Или мне придётся забрать у тебя карту и мантию.       — Не говори такие ужасные слова, или мне придётся выбрать другого любимого отца.       — Ауч, — засмеялся Гарри. — Что ж, я пойду на эти жертвы ради твоего славного будущего.       В «Хогвартс-экспрессе» они разделились — Том отправился на поиски друзей, Гарри — в своё излюбленное вечно пустующее купе в самом хвосте поезда. Он мог с лёгкостью аппарировать и уже в следующую минуту оказаться дома, как делал это в те вечера, когда не оставался патрулировать ночные коридоры, но, раз уж его сын ехал поездом, то и он не откажет себе в удовольствии поддаться ностальгии. В последнее время Гарри стал жуть как сентиментален.       Дверь отворилась, и в купе вдруг просунулась мордочка, за которой внутрь проследовала остальная часть его сына. Закинув чемодан на полку, Том вальяжно развалился на сидении, положив голову Гарри на колени.       — Я думал, ты захочешь провести время с друзьями? — удивлённо вскинул тот брови. — Необязательно сидеть тут со своим стариком, если на это тебя толкает только чувство долга.       — Я хочу провести время с тобой, — отмахнулся Том, глядя в окно на проплывающие облака. — К тому же, в купе опять полно всех этих младших братьев и сестёр, а от них столько шума, что у меня голова гудит.       Гарри поджал губы. Он знал, что грядущий разговор будет нелёгким, но чтобы настолько… Ничего не заметив, Том продолжал:       — Лестрейндж говорит — со слов своих родителей, разумеется, — па собирается подать в отставку. Это правда?       — Он хочет, — кивнул Гарри. — Но ты знаешь, он уже пытался в прошлом году и ему не позволили. Сейчас он борется с этими мыслями — по крайней мере, пока не кончится война. Альбус ни за что не бросит магическое сообщество, да и всю нацию в это трудное время.       — Пускай подождёт, пока я не закончу Хогвартс, — предложил Том. — Тогда он сможет передать пост мне.       Гарри тихо рассмеялся и погладил его по голове.       — Боюсь, пост Министра Магии не передаётся по наследству, малыш. Ты не думал стать учителем в Хогвартсе? — предложил он.       — Нет, пап, это же скука смертная!       — Приятно знать, что ты считаешь меня скучным.       — Не переживай, ты там самый лучший.       — И в кого ты такой подлиза?       — Что, работает? Отец говорит, это одна из черт хорошего политика.       — Лучше бы он учил тебя рисованию или игре на фортепиано, — Гарри закатил глаза.       Разумеется, трудно было удерживать ребёнка от желания влезть в политику, когда в доме и так было двое на ней помешанных. Конечно, Гарри просил Геллерта минимизировать количество околополитических тем, но Том рос, ситуация в мире накалялась, и мальчик первым тянулся за утренним выпуском «Ежедневного пророка». К тому же, при всём желании Гарри не мог узнать, о чём они говорили, когда практиковали немецкий. И французский. И польский. И итальянский.       Очередной апрель выдался холодным и мокрым — сойдя с поезда, Гарри ощутил неприятную колкость ветра на собственных старых костях. Том уже был зажат между Альбусом и Геллертом, вяло сопротивляясь медвежьим объятиям и еле отбиваясь от дюжины посыпавшихся с двух сторон вопросов. Забрав у ребёнка чемодан и положив руку ему на плечо, Геллерт повёл Тома к выходу с платформы — тот уже увлечённо рассказывал о чём-то, взволнованно махая руками.       — …все твои любимые блюда, — пообещал Лер, подмигнув ему.       — Привет, милый, — скользнув под расстёгнутую мантию, рука Альбуса обвила Гарри за талию. Шею согрело тёплое дыхание.       — Привет, — тщетно стараясь скрыть улыбку — всё-таки, платформа кишмя кишела его учениками и их родителями — хрипло отозвался Гарри. — Не думал, что ты сможешь выбраться так рано.       — Я всегда, любовь моя, там, где нужен больше всего, — проворковал Ал, быстро склонившись и оставив мимолётный поцелуй на его щеке.       — Ал! — зашипел Гарри, краснея от такого даже спустя сорок лет. Оглянувшись и не заметив ехидных взглядов, он добавил мягче: — Нас могут увидеть!       — Господин Министр! — словно в ответ на его слова, поздоровалась, пройдя мимо, семья Макмилланов, которым Альбус от души улыбнулся.       — Вы идёте или нет? — донёсся до них голос уже с другого конца платформы — Том настойчиво махал рукой, указывая на своё местонахождение в толпе. Геллерт, скрестив руки на груди, глядел на них с прищуром — вот уж от кого точно не укрылось их прилюдное воркование.       Пока они пробирались через толпу, Альбуса окликнуло ещё с полдюжины человек. Кто-то похлопал его по плечу, кто-то попытался остановить, перебросившись парой дежурных фраз. Каждому Ал улыбнулся, каждого одарил словом, каждому уделил внимание. Вот почему он так отчаянно хотел покинуть пост Министра — эта работа требовала каждой крупицы времени и каждой толики внимания, которую он мог и не мог ей дать, — и вот почему ему не позволяли: другого такого днём с огнём не сыскать. Заметив, каким утомлённым взаимодействие с народом его вмиг сделало, Гарри ободряюще сжал плечо Ала, взглядом говоря: идём домой.       Старенький дом в Годриковой Впадине встречал их скрипом, шорохами и вздохами, какие присущи только домам, пережившим не одно десятилетие и приютившим в своих стенах не одно поколение. Карамелька, любимый бигль Гарри, несмотря на свой преклонный возраст, неизменно встречала их у двери, а из кухни и впрямь тянуло чем-то до умопомрачения вкусным.       — Привет, моя девочка, — не снимая мантию, Гарри присел на корточки и почесал собаку за ушами. — Как твой день? Эти оболтусы тебе не слишком докучали?       Оболтусы — два беспородных щенка, которых Гарри нашёл прошлым летом выброшенными на улицу, умирающими от голода, обезвоживания, букета болезней и пожирающих их заживо блох — уже вовсю атаковали Тома, под его заливистый хохот облизывая мальчику лицо, уши и пальцы. За минувшие месяцы они выросли, окрепли и познали прелесть жизни настолько, чтобы даже чуть-чуть подобнаглеть — самую малость, достаточную для того, чтобы донимать отдыхающую старушку или таскать со стола оставленные без присмотра говяжьи кости.       — Ты слышал это, Альбус? — фыркнул Лер, заходя следом. — У собаки он спросил, как день прошёл, а у нас — нет.       Гарри закатил глаза.       — Такой драматичный, да? — заговорщически прошептал он и подмигнул давящему улыбку Тому.       — Между прочим, я всё слышу.       — И я рад, дорогой, что, несмотря на твой уже преклонный возраст, со слухом у тебя полный порядок, — невозмутимо отозвался Гарри и под внезапный приступ хохота Ала в любовном жесте скользнул ладонью по щеке Геллерта.       — Иу-у, отвратительно, — скривился Том, забирая свой чемодан и намеренно громко топая на второй этаж. — Мордреда ради, оставьте эти нежности для приватной обстановки!       Всё ещё хихикая, Альбус подошёл со спины и тронул Гарри за плечи, избавляя его от мантии. Невесомый поцелуй в изгиб шеи стал приятным бонусом.       Разумеется, они обсудили, как у кого прошёл день: пока переодевались в свои сочетающиеся халаты — изумрудный у Гарри и чёрный у Геллерта с идентичными надписями на спине «ЕСЛИ ВЫ МЕНЯ НАШЛИ — ВЕРНИТЕ АЛЬБУСУ» и точно такой же небесно-голубой у Ала со словами «Я — АЛЬБУС», — пока мыли руки и разбирали сетку с овощами и фруктами, которые Лер купил по дороге домой из Гринготтса, пока накрывали на стол и обсуждали планы на каникулы — навестить друзей и родственников, сводить Тома за парой новых рубашек (мальчик рос не по дням, а по часам!), сделать лабиринт из пасхальных яиц и кроликов для Сильвы — крестницы Геллерта, которая приедет к ним погостить (не для Тома, конечно, он ведь «слишком взрослый для такой ерунды»)…       — Том! — крикнул Альбус, как всегда слишком ленясь, чтобы подняться наверх. — Спускайся к ужину!       — Пять минут! — донеслось в ответ со второго этажа.       — Твои «Хогвартс-экспрессы» никуда не денутся! — вступился Геллерт. — Стояли без тебя целый триместр и ужин тоже как-нибудь переживут!       — Да иду уже, иду!       Топот ног послужил ярким доказательством его слов.       — Только посмотрите на него, — возмутился Ал. — Тебя он всегда слушается с первого раза!       Лер ухмыльнулся. Это была чистая правда: если из Гарри и Альбуса Том мог верёвки вить, с отцом такие фокусы никогда не срабатывали — хоть и любя, тот держал мальчика в ежовых рукавицах.       Ужин из овощного рагу — больше всего на свете Том обожал брокколи и морковь, что до сих пор никак не вписывалось в рамки мировоззрения Гарри: ну что за ребёнок считал лакомством брокколи и морковь? — рёбрышек и принесённого Батильдой ежевичного пирога прошёл за обсуждением утреннего инцидента. Болтал в основном Том — Гарри изредка вставлял слово-другое, Геллерт наблюдал за ними, вскинув бровь в излюбленном неодобрительно-сомневающемся жесте, пока Ал вдруг не выдал, посмеиваясь:       — Возможно, если мой ребёнок разрушит Хогвартс, общественность сама выгонит меня с поста Министра.       — Размечтался, — лениво потягивая разбавленный гранатовый сок, фыркнул Лер. — Международной конфедерации и главам отделов слишком комфортно под твоим крылом, когда ты берёшь на себя львиную долю их работы.       — Конечно беру, они находятся под моим руководством, а значит их работа — моя работа. Что касается Конфедерации…       Том следил за их обменом репликами, словно за скачущим туда-сюда теннисным мячиком, как губка, жадно впитывая взрослые разговоры, чтобы потом блеснуть умными словами в кругу друзей и приятелей.       — Никакой политики за столом! — наконец, предупреждающе вскинул руки Гарри, прекрасно зная, что дай этим двоим (с половиной) возможность — они до полуночи будут с пеной у рта обсуждать, что не так да не эдак в магическом сообществе, Британии, да и мире в целом. — И мы, кхм, хотели кое-что обсудить, помните?       — Точно, — Альбус поджал губы, как бывало, когда готовился к чему-то заведомо непростому, и отодвинул подальше тарелку, чтобы в неформальном жесте поставить на стол локти.       — Что такое? — нахмурился Том, от которого не укрылись взгляды, которыми обменялись родители. Когда никто из них так и не решился начать разговор, он поторопил, нервничая: — Да что, что? Мы выиграли миллион галлеонов? Вы кого-то убили и теперь мы в бегах? Вы разводитесь?       — Мерлин, нет, — одновременно ужаснулся и улыбнулся Гарри. — Откуда такие мысли?       — Вы так нагнетаете, что я уже и не знаю, что думать!       — Видишь ли, Том, — осторожно начал Альбус, перетянув на себя его взгляд. — Мы хотели кое о чём тебя спросить.       — О чём?       — Несколько недель назад ко мне на стол попало дело одной семьи — точнее, двух сестёр, — сплетя пальцы в замок, вздохнул Ал. — Их мать была колдуньей, а отец — магглом. Они жили в Ковентри, и в одной из последних бомбардировок их родители погибли. Ужасная трагедия. Не секрет, что в последнее время мне приходится иметь дело с немалым количеством подобных историй, но до того мне удавалось найти родственников, которые брали осиротевших детей на своё попечение — волшебников или магглов, знакомых с нашим миром. К сожалению, в этот раз нам не удалось найти никого, кто смог бы позаботиться о тех девочках. Старшую зовут Дарла, ей десять лет, в следующем году она должна будет пойти в Хогвартс. Её младшую сестру зовут Камилла, ей всего год…       — Зачем ты мне это рассказываешь? — непонимающе помотал головой Том. Гарри заметил, как его пальцы до побеления вцепились в столешницу, будто вот-вот …       — Мы долго обсуждали… — замялся Альбус, бросив взгляд на Геллерта и Гарри в поисках поддержки. Оба кивнули. — Мы могли бы взять их к нам… подарить им дом…       …грянет…       Румянец отхлынул с щёк Тома, его лицо исказилось в гримасе злости.       — Вам недостаточно меня?! — вскочив на ноги, крикнул он, зло сверкая глазами, после чего выбежал из-за стола.       …буря.       Стул только упал с грохотом — а на лестнице уже слышался тяжёлый топот. С минуту они сидели в тишине. Ал растерянно глядел вслед убежавшему Тому. Геллерт, играя желваками, машинально крутил в руке обеденный нож.       — Положи на место, — велел Гарри, и тот беспрекословно послушался.       — Я схожу, — поднимаясь из-за стола, предложил Альбус.       — Нет, милый, — Гарри вздохнул, жестом его останавливая. — Это должен быть я.       Том рос непростым ребёнком — Гарри никогда и не питал иллюзий на этот счёт. Отчасти это было связано с тем, что он был усыновлённым. Отчасти — с тем, что он был тем, кем был. Как и все они.       Будучи ребёнком, только-только принятым в семью, втайне мальчик испытывал постоянный ужас: если он сделает то и это, будут ли его всё ещё любить? Если не сделает, отдадут ли его обратно? Со временем страх ошибиться начал соперничать с бунтарством, Том начал испытывать границы дозволенного, бросать вызов установленным правилам и нормам, но и это они пережили — во многом благодаря всепрощающему терпению Ала и властной твёрдости Геллерта. Сейчас, когда Тому исполнилось пятнадцать и он провёл с ними большую часть жизнь, казалось бы, они должны были оставить позади все кризисы, но «приёмный» было пожизненным клеймом, которое тащило за собой спутанный клубок сложных чувств: детского страха, злости, грусти, благодарности, благословенности. Его неуверенность в себе всё ещё проявляла себя — в стремлении быть лучшим учеником на курсе, в желании совершить прорыв в магии и изобрести что-то новое, заставив родителей им гордиться, в ревности Геллерта к Сильве, Гарри — к другим студентам, которые тянулись к нему, а порой даже их троих — друг к другу. И… они просто и дальше учились жить с этим грузом, неустанно повторяя своему мальчику, что ему не нужно ничего доказывать и что они будут любить его любым.       — Том? — позвал Гарри, коротко постучав в дверь с кривовато выведенной детской рукой надписью «ТОМ».       — Уходи, — пробурчал изнутри глухой голос.       Вздохнув, Гарри прислонился спиной к стене и устало потёр глаза. Машинально потянулся к висевшим на шее кольцу и кулону Даров Смерти, ища уверенности. Наконец, пару минут спустя из-за двери позвали:       — Пап?       — Том, — хрипло отозвался он, давая знать, что никуда не уходил.       — Можешь войти.       Гарри вошёл, мягко ступая, за его спиной скрипнула дверь, которую давно не смазывали — подвыцветшая краска всё ещё передавала узор, которым Геллерт и Том разрисовали комнату, когда последнему было двенадцать. Больше краски тогда было на этих двоих, чем на стенах и потолке.       Том лежал на кровати, свернувшись калачиком и подтянув колени к груди, не отреагировав ни на шум, когда Гарри споткнулся о коробку с конструктором, ни на скрип пружин под его весом. Некоторое время они молчали.       — Я рассказывал тебе историю, как мы с твоим отцом заблудились по пути в Индию из-за неверно заколдованного порт-ключа и ночью отбивались от стаи оборотней? — спросил Гарри, неловко улыбнувшись от воспоминания. Он ждал, что Том наконец-то что-то скажет — «ну па-а-ап» или «всего лишь миллион раз», — но тот упрямо молчал.       Гарри вздохнул и обвёл взглядом детскую комнату сына. Старые плюшевые игрушки, которые Том не позволял выбросить, несмотря на их откровенное уродство. Коллекция блестящих, как отполированный галлеон, моделек «Хогвартс-экспресса» разных годов. Шкаф, полный книг с заумными названиями. Брошюра секретного театрального кружка Альфарда, прикрепленная над столом. Раскрытый на середине альбом с карточками от шоколадных лягушек. Семейные колдографии на каминной полке. Лежавший там же медальон Слизерина, который Гарри отыскал и за баснословные деньги выкупил у вредной старухи Хепзибы Смит десять лет назад. Он преподнёс его Тому как должное, обещанное правом рождения, вместе с правдой о происхождении и настоящих родителях. Он пытался делать всё правильно, правда, но… было ли всего этого достаточно, чтобы изменить судьбу одного маленького человека, а вместе с ней — судьбы тысяч других людей?       — Это так сильно тебя расстроило? — наконец хрипло спросил он, поворачиваясь, чтобы обнять Тома со спины, и гладя его по волосам, как делал это, когда тот был совсем маленьким.       — Вы будете любить меня меньше или совсем перестанете, — глухо пробормотал тот, уткнувшись в подушку.       — С чего ты это взял? — приподнявшись на локте, удивился Гарри.       — Маленьких детей все любят, а я уже вырос.       — Вырос? — мягко фыркнул он. — Это ты-то, мистер Не-Трогайте-Моего-Плюшевого-Кролика-Лютика? Раскрою для тебя секрет, сын, — взяв Тома за плечи, Гарри перевернул его на спину, заставляя встретить свой взгляд. — Неважно сколько тебе лет — пять, пятнадцать или пятьдесят, — ты всегда будешь моим маленьким мальчиком.       — Но ты не сможешь любить меня так же сильно, не будешь уделять мне столько же внимания.       — Ты недооцениваешь меня.       — Это логично: чтобы любить их, тебе где-то нужно будет забрать любовь.       Гарри удивлённо округлил рот. Закрыл, опомнившись. Сел, по-деловому скрестив ноги.       — Ты прав, Том, — тщательно подбирая слова, сказал он наконец. — Насчёт того, что ты уже взрослый мальчик. И раз ты взрослый, ты должен понимать, что наша семья отличается от других. Если бы любовь и вправду нужно было делить, разве смогли бы мы с другими твоими отцами жить вот так? Любовь бесконечна. Необязательно рвать её на куски, чтобы поделиться с кем-то — достаточно просто убрать затвор, который удерживает её в узде.       — Звучит как что-то, что сказал бы па, — фыркнул Том.       — Знаешь, у нас по вечерам проходит кружок красноречия, — улыбнулся Гарри.       — Ага, знаю я, какой у вас там кружок по вечерам…       — Что-о-о? — от неожиданности он подавился воздухом. — Что ты имеешь в виду?       — Я не стану произносить это слово! — покраснел Том, отводя взгляд.       — Какое ещё слово?       — То самое на букву «с»!       Теперь настала очередь Гарри краснеть.       — Эй, ты не слишком ли мал для подобной осведомлённости? — проворчал он.       — Я взрослый мальчик — твои слова.       — Ах, взрослый… — спеша перевести тему, Гарри накинулся на Тома и принялся щекотать ему бока и пятки. — А визжишь всё так же, как когда тебе было пять!       — Прекрати! — задыхался от смеха Том, ужом уворачиваясь от пытки. — Па-а-а-а-ап!       Тяжело дыша, Гарри лёг рядом, подмяв его, запыхавшегося, к себе под бок. С минуту они оба приходили в порядок. Гарри больше не собирался давить, но Том заговорил первым.       — Если я скажу нет, они отправятся в приют, как когда-то я?       — Если мы не найдём им дом, — серьёзно кивнул Гарри.       Том заворочался в его руках, положил голову ему на плечо.       — А если я скажу да, ты наконец-то расскажешь мне, где находится Тайная комната? В качестве поощрения?       — Не-а, — играючи, отмахнулся он от давнего спора. — Ты не должен принимать такие сложные решения из холодного расчёта, только чтобы получить подарок, Том. Ты должен принимать их сердцем. Даже если оно скажет тебе «нет».       — Ты долго думал о том, чтобы взять меня? — тихо спросил Том. Он не любил разговоров о своём прошлом, как не любил вспоминать о том, что не принадлежал к этой семье с самого рождения.       — С того момента, как я увидел тебя, я не раздумывал ни секунды, — честно ответил Гарри. Он тоже не любил вспоминать о том, что было до Тома — о годах терзаний и сомнений.       Какое-то время они снова молчали, пока Гарри мягко не подтолкнул Тома в сторону ванной.       — Это был долгий день и ещё более долгий вечер. Несмотря на каникулы, завтра отец поднимет тебя спозаранку, а потому марш чистить зубы и переодеваться в пижаму. Батильда прикупила для тебя что-то новое.       Когда Том вернулся, одетый в ярко-оранжевую пижаму с синими звёздами, Гарри не удержался и фыркнул.       — Намекните Батильде, что я уже слегка подрос для такого, — проворчал Том, забираясь под одеяло.       Когда Гарри, подоткнув края, собрался уже было пожелать ему доброй ночи, Том попросил:       — Останься, пока я не усну. И пока ты всё ещё только мой папа.       Гарри не осмелился спросить, что могло значить это «всё ещё» — по крайней мере, не сегодня.       — Споёшь что-нибудь? — предложил Том, снова устраиваясь у него под боком.       — Дай-ка подумать… — вздохнул он, мысленно перебирая свой небольшой репертуар и в конечном итоге останавливаясь на своей любимой.

Глазки закрой, Страх долой — Монстр исчез, Он в бегах, И твой папа здесь. Прекрасный, прекрасный, прекрасный, Прекрасный мальчик…

      Когда дыхание Тома выровнялось и замедлилось, а ресницы перестали трепетать в обманчивой попытке притвориться спящим, Гарри пригладил его растрепавшиеся волосы и прошептал, выключая светильник:       — Ты всегда будешь моим любимым.       — А ты моим, — в полусне пробормотал Том.       — Чш-ш, — склонившись, Гарри поцеловал его в лоб, как в детстве. — Спи, душа моя.       Затворяя за собой дверь, он не мог бороться с чувством, что счастье разрывает ему изнутри грудь.

* * *

We’re only gettin’ older, baby And I’ve been thinkin’ about it lately Does it ever drive you crazy Just how fast the night changes? Everything that you’ve ever dreamed of Disappearing when you wake up But there’s nothing to be afraid of Even when the night changes It will never change me and you

(Мы становимся лишь старше, милый, Я много думаю об этом в последнее время. Тебя не сводит с ума то, Как быстро сменяются ночи? Всё, о чём ты когда-то так грезил, Исчезает в момент пробуждения, Но тебе нечего бояться: Даже если ночь изменчива, Она никогда не изменит нас с тобой.)

One Direction — Night Changes

      Когда Гарри спустился, устало потирая шею, в раковине, тихо позвякивая, сама по себе мылась посуда, а разгруженная и высушенная стирка аккуратными стопками была сложена в кресле, дожидаясь утра, чтобы отправиться по шкафам. Негромко играл патефон — одна из тех парадоксальных композиций, которые ещё не были написаны — пластинки с ними Гарри много лет назад притащил с собой из будущего.       Геллерт уже устроился в гостиной перед незавершённым холстом — задумчиво глядел на него, со всех сторон примеряя вечерний порыв вдохновения. Подойдя со спины, Гарри обнял его поперёк груди и оставил поцелуй в изгибе шеи.       — Он в порядке? — довольно вздохнул Лер.       — Завтра будет, — Гарри кивнул. — Где Ал?       — Ушёл гулять с собаками. И заодно до ближайшей телефонной будки, чтобы узнать, как дела у Аберфорта.       — А я говорил, нам следует установить собственный телефон.       — Только через мой труп.       Вздохнув ему в ухо, прекрасно зная, что рано или поздно он сдастся, Гарри упал на диван, лениво наблюдая за сосредоточенным профилем Геллерта, за тем, как его руки умело смешивают краску и уверенно наносят мазки, как он раздражённо сдувает назойливо лезущие в глаза пряди — одна из любимых его картин.       Входная дверь с грохотом распахнулась и в гостиную ворвались щенки, с грязными лапами тут же запрыгнув на диван и Гарри на колени. Смеясь и ругая их одновременно («Вы, оболтусы, никаких манер! Посмотрите на Карамельку — терпеливо ждёт, пока ей вычистят лапы! Иди сюда, моя сладкая девочка!»), Гарри почесал всех троих за ушами и погладил по доверчиво подставленным животам. Какое-то время занял ежевечерний ритуал обучения командам и раздачи лакомств, после чего, разложив всех по местам, он снова забрался на диван к греющемуся под пледом Алу.       — Пахнешь ветром, — уткнувшись ему в шею, мечтательно протянул он. — Как дела?       — Я почистил ванную, разобрал стирку, погулял с собаками, позвонил брату, чтобы рассказать, какой хороший у меня сегодня был день, и наш сын вернулся домой, так что день и впрямь хороший, — взяв его за руку и переплетя пальцы, Ал поцеловал его в лоб. — Как Том?       — Мы долго говорили.       — Прогресс.       — Думаю, он больше не дуется.       — Папин мальчик, — фыркнул Ал. — Впрочем, не смею его винить, ведь я и сам полностью в твоей власти.       — Дурак, — шутливо шлёпнул его по руке Гарри.       Дом устало вздохнул под натиском ночного ветра — старый, но по-прежнему верный защитник своих обитателей. Он видел так много на своём веку: дюжины деньрожденческих тортов, рождественских пудингов и осыпавшихся ёлок, сотни подобных полуночных разговоров, тайных обсуждений подарков и подготовок к праздникам, тысячи списков покупок, чаепитий с друзьями и соседями, и годы любви в лучшие и худшие времена их жизней.       Сами они тоже не замерли во времени: волосы Ала потемнели и больше не отливали медной рыжиной, как в юности, Лер был скорее седым, хотя до сих пор упрямо считал себя блондином, на голове и в бороде самого Гарри тоже щедро сквозила проседь. Каждый из них обзавёлся уже не первой своей морщиной, но для Гарри они по-прежнему были самыми красивыми и желанными. Впрочем, глядя на них, он до сих пор видел тех же мальчишек, в которых по уши влюбился сорок с лишним лет назад, и, даже если что-то в них неуловимо изменилось, он ни за что на свете не променял бы ту степень близости, которая день за днём, кирпичик за кирпичиком, слово за словом строилась на протяжении многих лет отношений, на пару лишних моментов юности.       Близость, которую они делили, прожив друг с другом большую часть жизни, выходила далеко за грани поцелуев и секса. Близость — это способность общаться одними взглядами и соприкосновением рук. Это приготовить суп, когда любимый болен, или выгулять собаку, когда тот страдает от мигрени. Это целительный поцелуй в зудящее после долгого рабочего дня запястье или затёкшую шею. Это принимать душ вместе и позволить любви всей своей жизни вымыть тебе волосы, тело и душу, когда у тебя самого больше нет на это сил. Это успокаивающие поглаживания по спине и крепкие объятия, когда кажется, что мир разваливается на части. Это ладони, нежно держащие твоё лицо, и пальцы, утирающие с щёк слёзы. Это находить в подставленном плече свою опору и уверенность. Это быть тем самым подставленным плечом. Это выпавшая ресница, мягко смахнутая с щеки. Это заботливо поправленный посреди разговора воротник рубашки. Это «Осторожно, горячо!», или «Соли? Перца?», или «Ещё пять минуточек? Да, определённо ещё пять минуточек». Близость — это каждую ночь засыпать под размеренное биение двух любимых сердец и чувствовать себя самым счастливым человеком на свете, благодаря судьбу за каждый прожитый рядом с ними день.       — О чём задумался? — спросил Ал, поцеловав его в висок.       — Ничего грандиозного, — улыбнулся Гарри, вжимаясь в него каждым возможным дюймом.       — Пойдём танцевать, — предложил тот, подталкивая его на ноги.       — Ну нет, — сморщился он. — Я сегодня слишком для этого устал.       — Люди придумали танцы как раз для того, чтобы сбрасывать с себя оковы повседневности, — неумолимо заявил Ал, беря его за руку и вытаскивая в центр гостиной. Сменив пластинку, он довольно заявил: — Так-то лучше.       Заиграла медленная тягучая мелодия. Гарри закатил глаза:       — Слава Мерлину, не фокстрот.       Притянув его к себе, Альбус скользнул губами по его щеке. Не успел Гарри как следует расслабиться в танце, как со спины, прислонившись лбом к его затылку, к нему прижался Геллерт, окутав шлейфом своего сладко-горького парфюма вперемешку с едва уловимым запахом краски и очистителя для кистей.       — Я воняю потом, семью часами в поезде, пожаром, который устроил в школе наш сын, и ещё Мерлин весть чем, — проворчал Гарри, едва-едва покачивая бёдрами под музыку.       — Ты пахнешь чудесно, — хрипло возразил Лер, ладонями скользя по его животу. — Пахнешь одновременно и как геенна огненная, и как святая вода, как цветок и как заточенный клинок. Пахнешь, как мечты, как желание. Пахнешь так, что пьянишь, а ведь я не пью уже сорок лет, — он усмехнулся, и Гарри кожей почувствовал, как растянулись его губы, в том месте, где они коснулись его шеи. — Ты пахнешь как любовь…       — О, перестань, это раздражает, — фыркнул Гарри, изо всех сил борясь с жаром.       — Это был мой принцип: жениться на ком-то, кого захочу раздражать целую вечность, — рассмеялся Геллерт, запуская руку ему под рубашку, одновременно через его плечо целуя Ала.       — Вот из-за такого Том уже знает, что такое секс, — поверхностно дыша, прокомментировал Гарри, вцепившись в ладонь Лера, пытающуюся настойчиво пробраться под пояс его брюк.       Разорвав поцелуй, Ал и Лер уставились на него во все глаза.       — Или представляет в общих чертах, — добавил он. — Но неплохо было бы переместиться в более приватную обстановку. И усилить антишпионские чары на спальне.       Расхохотавшись, Геллерт вытащил пальцы из-под пояса его штанов и сделал шаг назад.       — Понял, никакого секса, — капитулируя, вскинул он руки, при этом нагло ухмыляясь. — Вместо секса предлагаю прямо сейчас заняться крепкой дружбой. Пойду подготовлю всё для нашего акта дружбы, — двинувшись на второй этаж, Геллерт развернулся уже на лестнице и, сложив ладони рупором и рта, громко прошептал: — Буду ждать вас в спальне, друзья!       — Если я услышу слова «крепкая дружба» или «друзья» ещё раз, — улыбнулся Ал ему вслед, — я его придушу.       — Тогда тебя точно снимут с должности, — предположил Гарри, еле сдерживая смех.       — Ура? — игриво подёргал бровями тот.

* * *

      — Крёстный! — едва отворилась дверь, буря по имени Сильва Розье напала на Геллерта с совершенно варварскими объятиями. Засмеявшись, он подхватил её на руки и закружил на месте.       — Привет, мистер Геллерт, — с порога радостно помахала её старшая сестра Леони, примостив в углу чемодан, разрисованный цветочками и сердечками — давняя-предавняя совместная проделка его и Сильвы. — Дядя велел не давать ей много сладостей, а от шоколада она начинает чесаться.       — Ничего я не начинаю! — свистяще прошипела сквозь недостающие зубы Сильва.       — Никакого шоколада, раз дядя не велел, — сурово произнёс Геллерт, ставя её обратно на пол и придерживая за плечо, когда девочку вдруг чуть повело в сторону от поплывшего после долгого кружения мира.       — Но крёстный!.. — возмущённо начала было та, но заметив его заговорщическое подмигивание, тут же осеклась, неловко и совсе-е-ем не подозрительно подмигивая ему в ответ.       — Том! — крикнул Геллерт достаточно громко, чтобы было слышно на втором этаже. — Спускайся, твоя невеста приехала!       — Фу, отец, перестань! — проворчали ему в ответ, но топот ног не заставил себя ждать.       — Томми-Томми-Томми-и-и-и! — через минуту Сильва уже висела у Тома на шее, пока тот неловко обнимал её в ответ под иронизирующим взглядом отца.       Через час — Геллерт знал по опыту — эти двое разнесут весь дом, впервые подерутся, оттаскают друг друга за волосы, обменяются изощрёнными проклятиями, большую часть из которых он услышит впервые (они всегда пригождались ему на работе, когда попадалось особенно трудное заклинание — с крепким словцом процесс всегда шёл шустрее). Ещё через час — попросят какой-нибудь десерт и засядут в обнимку читать комиксы или гонять модельки «Хогвартс-экспресса». В своём маленьком чемодане Сильва наверняка притащила кучу своих игрушек. Геллерт был уверен, была там и её новенькая небесно-голубая форма — минувшей осенью девчушка впервые отправилась в Шармбатон и ей не терпелось рассказать своему лучшему другу все подробности её новой жизни, раз уж на Рождество им так и не удалось встретиться.       — Том, помоги Сильве разместиться в её комнате, — попросил Геллерт.       Едва девочка потянулась за своим чемоданчиком, Том ловко его перехватил.       — Отдай! — вцепилась ему в руку Сильва. — Это моё!       — Естественно это твоё, глупая! Ты думаешь, мне твои платья в рюшечку приглянулись? — раздражённо прошипел тот. — Я пытаюсь быть джентльменом, как велел отец, но с такой противной девчонкой это крайне сложно!       — Я и сама могу поднять свой чемодан! И мне не нужна помощь такого мальчишки!       — Это какого же? — фыркнул Том.       — Такого… противного!       — Хрюшка-повторюшка!       Препираясь и отбирая друг у друга чемодан, Том и Сильва направились на второй этаж. Ну вот, думал Геллерт, закатив глаза и сделав глубокий вдох, не прошло и часа.       — Я заберу тебя через неделю и ни днём позже! — крикнула Сильве вдогонку Леони, но вряд ли оказалась услышана за визгами и руганью.       — Помоги нам Моргана, — пробормотал он себе под нос.       — О, я знаю, каково это, — улыбнулась ему Леони.       — Твои сёстры, — со знанием дела кивнул Геллерт. Он всех пятерых знал с детства, а это многое говорило прежде всего о его возрасте, учитывая, что старшей было сорок шесть, а младшей — одиннадцать.       — Винде и Ивонн скоро стукнет полвека, а они до сих пор ругаются точно так же, как эти двое.       О да, их дядя и опекун Этьен, старый друг Геллерта, ласково называл их пятью бурями. Жестом предлагая Леони пройти на кухню, он спросил:       — Как Этьен?       — О нет-нет, спасибо, мне уже пора, — замотала головой Леони в ответ на его молчаливое приглашение.       — Нет ничего такого, что стоило бы отказа от чашки чая, дитя, да ещё и в такую-то погоду, — отмахнулся Геллерт. — К тому же, Гарри убьёт меня, если хоть один гость покинет этот дом голодным и необогретым. Прости, но давным-давно его так воспитали хорошие люди.       — В этом есть своё очарование, — улыбнулась Леони, позволяя Геллерту забрать свою мантию и проводить себя на кухню.       — Не то слово, — подмигнул он ей.       На кухне царил творческий беспорядок. Волшебный аромат свежих шоколадно-маковых булочек и ягодного чая дразняще щекотал нос, в духовке томилось рагу к близящемуся обеду, а Гарри в фирменном фартуке Геллерта (надпись с одной стороны гласила «ТВОЕГО МНЕНИЯ НЕТ В МОЁМ РЕЦЕПТЕ», а с другой «БУДЬ ВЕЖЛИВ, ИЛИ Я ОТРАВЛЮ ТВОЮ ЕДУ»), который на нём смотрелся чертовски сексуально, порхал от стола к столу, одновременно нарезая фрукты и овощи, чтобы отнести их наверх детям, отбиваясь от попрошайничающих собак, листая утренний выпуск «Ежедневного пророка», на первой полосе которого красовалось до безобразия серьёзное лицо Альбуса, и делая ещё с полдюжины других дел.       — О, привет, милая! — заметив Леони, улыбнулся он ей, будто она была одной из сотен его детей.       — Привет, мистер Эванс! — мгновенно расцвела та от его теплоты. — Я Леони.       — Конечно-конечно, я помню тебя. На юбилее твоего дяди, лет… четырнадцать назад? — Геллерт кивнул в ответ на его вопросительный взгляд. — И зови меня просто Гарри.       — О да, — хихикнула Леони. — Мне тогда было пятнадцать. Помню, я, как только вас увидела, сразу же немножко влюбилась.       От неожиданно вырвавшегося смешка Гарри подавился воздухом и закашлялся. Отчасти (лишь отчасти!) позабавленный разыгравшейся сценой, Геллерт похлопал его по спине и поправил сползшие на нос очки.       — Чаю? — хрипло предложил Гарри.       — Спасибо, — словно не заметив неловкости, Леони присела за стол.       — Может, останешься с нами на обед? Только придётся немного подождать…       — Нет, чай будет в самый раз.       Чтобы спасти ситуацию — точнее, спасти Гарри, потому что Леони не выглядела смущённой своими же словами, — Геллерт повторил вопрос, который та оставила без ответа:       — Так как там Этьен?       — В последнее время не очень, хоть сам он этого и не признаёт, но мы боремся с его подагрой.       Гарри поставил перед ними по дымящейся чашке чая и поднос с булочками.       — Передай этому старому лису, чтобы не смел умирать в ближайшее время — он до сих пор должен мне партию в покер. К тому же он ещё не всех вас выдал замуж.       — Скажите ему это сами. Вы давно к нам не заходили, — укоризненно пожурила Леони, блаженно закатывая глаза от первого же куска булочки. — Это просто божественно! — позабыв о Геллерте, обратила она сияющий восторгом взгляд к Гарри.       — Угощайся, не стесняйся, — подмигнул тот. — Пойду проверю, как там Том и Сильва. Стало подозрительно тихо.       — Если они поубивали друг друга, сделай вид, что ничего не видел, — посоветовал Геллерт. — Дождёмся Ала с работы и заставим его этим заняться.       — По рукам, — рассмеялся Гарри и, подхватив тарелку с нарезанными фруктами и овощами, отправился наверх.       Когда он вернулся, Леони уже упорхнула, взяв с Геллерта обещание проведать дядю, на что тот предложил самому вернуть Сильву через неделю домой и таким образом убить сразу двух зайцев. Когда он рассказал об этом Гарри, тот скукожился — всего на долю мгновения, но от Геллерта это не укрылось.       — Ревнуешь? — фыркнул он, откинувшись на спинку стула.       — Ещё чего, — дёрнул тот плечом, выключая духовку.       — М-м.       — Этьен всего лишь твой друг.       — Уже многие годы, — добавил Геллерт.       — Который никогда не скрывал свои более чем дружеские чувства к тебе.       — И я никогда не отвечал взаимностью. Самое интимное, что у нас было, — это когда мне было двенадцать и я застукал его сношающим какую-то belle-de-nuit.       — Ага, я слышал эту историю раз сто, — равнодушно бросил Гарри, расставляя на столе посуду и приборы для близящегося обеда.       Притянув за талию, Геллерт уронил его к себе на колени.       — Что ты творишь? Я чуть не выронил тарелки!       Забрав из его рук посуду, Геллерт не глядя поставил её на стол.       — Значит, как в тебя влюбляются пятнадцатилетние девчонки — готов поспорить, далеко не одна старшекурсница и даже не один старшекурсник утонули в «изумрудных глазах профессора Эванса», — большим пальцем он огладил скулу Гарри, — так это ничего? Что же мне теперь, не отпускать тебя на работу?       — Ничего подобного! — возмутился тот.       — С радостью тебе поверил бы…       — О, да иди куда хочешь, — Гарри закатил глаза. — С одним условием.       Геллерт заинтересованно выгнул бровь.       Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что дети не спустились тайком и не подглядывают, Гарри прошептал:       — Помни, что это…       Склонившись к шее Геллерта, он слегка царапнул зубами кожу…       — …и это…       …гораздо ощутимее укусил с другой стороны…       — …и это, и это, и это…       …кадык, плечо, мочка уха…       — …и это…       Наконец, поцеловав его в губы, Гарри довольно вздохнул.       — …всё моё.

* * *

      Сильва прогостила у них неделю, а вечером того же дня, когда Геллерт вернул её домой, Том созвал экстренное семейное собрание.       — У меня есть к вам несколько вопросов, — деловито заявил он, восседая в кресле, пока родители втроём ютились на тесном диванчике напротив.       — Конечно, малыш, — чуть озадаченный подобной официальностью, согласился Ал. — Задавай.       — Если я соглашусь… ну, — он замялся, нахмурился, — взять в семью тех девчонок…       — Оу… — удивлённо вскинул брови Гарри.       — Я продолжу жить в своей комнате? И ни с кем её не буду делить?       — Конечно, твоя комната останется твоей комнатой, — кивнул Альбус. — Никто не войдёт туда без твоего разрешения.       — И вы будете давать мне столько же карманных денег, как и прежде? Без этой ерунды, что придётся делиться?       — Разумеется, — сказал Геллерт.       — И вы… — Том сглотнул ком. — Вы не будете… любить меня меньше?       Геллерт почувствовал исходящий от Гарри порыв заключить мальчика в объятия ещё до того, как тот сам его осознал. Но это был серьёзный, взрослый разговор, и нельзя было упростить его до обычных утешений. Положив ладонь Гарри на колено, чтобы удержать его на месте, Геллерт серьёзно произнёс:       — Нет, сын. Ничто никогда не сможет изменить нашу любовь к тебе.       И то ли потому что его слово и впрямь было для Тома финальным, то ли потому что Геллерт ему никогда не лгал, мальчик принял ответ. Подойдя к ним, он за раз обнял всех троих — на мгновение Геллерта ошеломило, каким большим и взрослым он стал: казалось, совсем недавно его маленькие ручки едва могли обхватить кого-то одного.       — Можно спросить, — погладив его по спине, мягко спросил Гарри. — Почему ты передумал?       Дёрнув плечом — плохо притворяясь, что за всем этим не крылось ничего такого, — Том раздражённо ответил:       — Эта неделя с Сильвой показала, что неплохо, когда в доме есть кто-то, помимо меня, на кого можно спихнуть вину за разбитое стекло или поломанную яблоню Маккиннонов, в которую какой-то неизвестный врезался на метле.       Дружный хохот заставил улыбку расцвести на лице Тома.

* * *

      — Пе-рес-тань нервничать, — взяв его за руку, Гарри поцеловал тыльную сторону вспотевшей в ожидании ладони. — Мы уже через это проходили, помнишь?       Все вчетвером они сидели в гостиной, дожидаясь социальную работницу, которая должна была с минуты на минуту привести к ним девочек. И хотя технически Альбус был её начальником, так сильно перед чьим-то приходом он не переживал давным-давно.       За считаные дни они привели в порядок дом и подготовили комнаты, купили кроватку и коляску для младенца, кучу игрушек и одежды. Добросердечные соседки вязали рубашечки и носочки, утомлённая Карамелька и её два балбеса демонстрировали чудеса дрессировки — одним словом, они были готовы так, будто встречали по меньшей мере короля с королевой, а не двух осиротевших детей.       — Всё теперь по-другому, — прошептал Альбус. — Том был уже взрослым мальчиком, когда появился у нас. Он даже ел брокколи! Здесь же младшей девочке год…       — Брокколи? — улыбнулся Гарри. — Так ты предсказываешь, сколько хлопот доставит ребёнок — по тому, насколько охотно он ест овощи?       — Да! Лично я всегда ел положенное количество овощей — и, смею заметить, вырос высоким, сильным и красивым…       — И скромным, — фыркнул Геллерт, расхаживая взад-вперёд перед камином.       — И гениальным, — кивнул Альбус.       — Ты завтракаешь, обедаешь и ужинаешь шоколадом, па, — закатил глаза Том. — Кого ты пытаешься обмануть?       Раскрыв рот в притворном приступе праведного гнева, Ал, полный достоинства, отмахнулся:       — Я съел достаточно овощей — с моими шестью футами и тремя дюймами расти дальше уже как-то неприлично!       — Знаешь, — задумчиво нахмурился Гарри, — вот сейчас Том сказал, и я не могу припомнить ни одного случая, когда в твоей прикроватной тумбочке завалялось хотя бы яблоко, а не три пачки сладостей про запас. А ведь я знаю тебя с семнадцати…       — Факт, — ткнул пальцем в его сторону Лер. — При том что я знаю тебя с одиннадцати.       — Саботаж! — задохнулся от возмущения Альбус, но его оправдательная речь канула в небытие, как только раздался стук в дверь. — Миссис Урхарт! — очаровательно улыбался он, впуская в дом социальную работницу из Министерства.       — Господин Министр, — деловито отвечала та, сдувая лезущую в глаза чёлку — руки миссис Урхарт были заняты всем, чем только можно: потёртые чемоданы, бумаги… дети. На сгибе одного её локтя сидела годовалая малышка с чудесными светлыми кудряшками и огромными глазами, любопытно разглядывающими мир, за другой крепко держалась старшая девочка, исподлобья недоверчиво глядя вокруг.       Альбус поспешил облегчить миссис Урхарт ношу, насколько посмел — забрал чемодан и документы.       — Прошу, проходите, выпейте с нами чаю.       В гостиной, где был накрыт совсем не подозрительный (как будто они и вовсе так каждый день пили чай) стол с лучшим сервизом и самыми разнообразными угощениями. Миссис Урхарт по очереди поздоровалась с Геллертом и Гарри, затем очень по-деловому пожала руку Тому, выразив восхищение его манерами.       — Это красавица Камилла, — наконец, дело дошло до знакомства с детьми, и малышка на её руках задорно подпрыгнула. — Господин Министр, не могли бы вы…       — Что… оу!..       Миссис Урхарт качнулась в его сторону, и только в последнее мгновение Альбус сообразил, что она намеревалась передать ему ребёнка. Его руки слегка тряслись, и он чертовски сильно боялся, что уронит девочку, но когда та, наконец, оказалась прижата к его груди, все его переживания вмиг успокоились. Её тёплые пухлые ручки легли ему на щёки, попытались ухватить за бороду. Не вышло — он совсем недавно её стриг, что, в принципе, делал регулярно, потому что Гарри не нравилось, когда растительность на его лице становилась длиннее дюйма. Не разочаровавшись, она весело угукнула, и Альбус… растаял.       — А эту юную леди зовут Дарла, — продолжала миссис Урхарт, подтолкнув мнущуюся за её спиной девочку в попытке придать ей уверенности.       Когда та вцепилась женщине в мантию, Геллерт присел перед девочкой на корточки.       — Дарла, — протянул он ей ладонь. — Совсем как «дорогая». Можно будет тебя так звать? Дарла, дорогая? Я Геллерт. Это Альбус, Гарри и Том. Мы все очень рады наконец-то с вами познакомиться.       Так и не протянув ему руку, Дарла отвернулась, спрятав лицо в складках мантии миссис Урхарт.       — Что ж, вам всем понадобится время, — нервничая, улыбнулась та. — И оно у вас будет, но сейчас осталось уладить последние нюансы с документами…

* * *

      Спустя неделю в семье, сердце Дарлы так и не оттаяло: она ела со всеми ними, неохотно ковыряясь в овощах, рассматривала фотоальбомы, которые показывал детям Гарри, хоть и без особого интереса, послушно внимала рассказам Тома о собаках и соседях, о Хогвартсе и его друзьях, но на вопросы в свой адрес отвечала односложно и нехотя. Всё это она делала, чтобы присмотреть за сестрой — такова была доля старших детей. Уж кому как не Альбусу было об этом знать.       Один из вечеров — по совместительству последний вечер пасхальных каникул, а значит, и последний вечер Тома дома вплоть до окончания учебного года — стал первой критичной точкой для девочки. Когда Альбус зашёл пожелать ей спокойной ночи и спросить, не нуждается ли она в чём-то, Дарла, сидя к нему спиной, пробормотала:       — Ничего мне от вас не нужно…       Помешкав пару секунд на пороге, Альбус всё же вошёл внутрь и притворил за собой дверь.       — Дарла, дорогая, — присев на край кровати, мягко позвал он. — Ты же знаешь, мы все здесь для тебя и Чамми, и всё, чего мы хотим — это помочь…       — Не нужна мне ваша помощь! — вдруг взвилась девочка, повернув к нему злое лицо. — И семья мне ваша не нужна! У нас с Камиллой есть семья, у нас есть мама и папа, и их никто не заменит, и ни ваш красивый дом, ни очаровательные улыбки, ни добрые слова не заставят нас полюбить вас!       В соседней комнате, разбуженная её криком проснулась и горько заплакала малышка Чамми. Бросив взгляд на дверь и снова на страдающую от разбитого в столь юном и нежном возрасте сердца Дарлу, Альбус сделал, как ему казалось, правильный выбор:       — Дарла, милая…       — Уходите! — разрыдавшись, бросилась та лицом на подушку. — Я не хочу вас видеть!       Рука Ала в нерешительности замерла над вздрагивающим плечиком девочки. Так и не осмелившись утешить её прикосновением, он, как она и просила, вышел и направился в детскую.       Над колыбелью стоял, перегнувшись через бортик, Том, развлекая уже успокоившуюся малышку одной из своих старых игрушек — осликом по имени Вездепрыг.       — Она такая маленькая… — прошептал он, не оборачиваясь.       — Да… — согласился Альбус, присоединяясь к нему с другой стороны колыбели. — Тебя разбудил плач?       — Нет, я ещё не ложился, — признался он, положив своего ослика рядом с Чамми. — Разбирал вещи и решил, что от кое-чего пора давным-давно избавиться. Но мистера Лютика я никогда и ни за что ей не отдам!       — Никогда и ни за что, — согласился Ал, улыбаясь. Взяв малышку на руки, он состроил глупое лицо, делать которое, как он обнаружил, было скрытым навыком, проявляющимся только в непосредственной близости от младенцев. — Кто проснулся? Это совсем не дело… Давай-ка уложим тебя снова спать…       — Я пойду, — закатил глаза Том. — Ты же в курсе, па, что выглядишь по-дурацки, говоря этим голосом? Она всё равно ничего не понимает.       — Всё она понимает, — всё так же сюсюкаясь, отмахнулся Ал. — Постоянные разговоры с детьми — залог их успеха в будущем.       — Ты же говорил это про брокколи.       — Не будь занудой, сын, — фыркнул он. — Не отбирай единственную отраду у отца.       Хихикая, Том вышел из детской.       Уложив Чамми на сгибе локтя, Альбус принялся укачивать её, тихонько напевая колыбельную, которую когда-то пел Тому:

Тише, малыш, не шуми — спать пора, Папа купит тебе скворца. Коль скоро скворец тебе не споёт, Папа колечко тебе скуёт. А если колечко то потускнеет, Папа печали твои развеет. Я подарю тебе зеркальце резное, Чтобы смотрелась в него ты порою…

      Разве можно, думал он, глядя, как сладко засыпает на его руках ребёнок, быть счастливее?

Коль зеркало посмеет расколоться, Любая беда тотчас утрясётся. Папа купит ослика задорного, Чтоб скакал он под тобой покорно. Если же ослик заупрямится, Папа обменяет его на бычка, красавица. А если тот бычок вдруг перевернётся, Без слёз, поверь мне, и здесь обойдётся…

      Осторожно уложив Чамми в колыбель, Альбус на цыпочках вышел в коридор.       Проходя мимо комнаты Дарлы, он прислушался, гадая, стоит ли зайти ещё раз, когда из-за двери вдруг донёсся голос Тома.       — Я знаю, каково это: ты задаёшься вопросом «боже, почему я?», гадая, чем заслужила потерять своих родителей — была непослушной? Много плакала? Мало упражнялась в чтении и письме? А потом снова «боже, почему я?», но уже гадая, почему они выбрали тебя, а не кого-то из сотни других сирот — кого-то красивее, умнее, сильнее, послушнее, менее норовистого и проблемного.       Альбус устало прислонился к стене, бесстыдно… хотя нет, очень даже стыдясь, но продолжая подслушивать.       — Но мои папы самые лучшие. Никто не собирается стирать из твоей жизни покойных родителей — ты знала, что биологически мы все здесь сироты? И я, и каждый из них. Они просто хотят, чтобы у вас с Чамми был дом и хорошее детство. Чтобы вы жили в мире, безопасности, любви. Они хотят наполнить ваши жизни светлячками в летнюю пору, цветочными коронами, совместной выпечкой, прыжками по лужам, игрушечными чаепитиями и историями на ночь — или что ещё там вы, девчонки, любите? Неужели это так плохо? И неужели после всего этого они заслуживают такого к ним отношения?       Тихие шаги заставили Альбуса отпрыгнуть в сторону, чтобы, не дай Мерлин, ему не угодили дверью точно по лбу.       — Не кровь делает людей семьёй, Дарла, — стоя на пороге и в ночном сумраке глядя ему в глаза, сказал ей напоследок Том. — Это делает любовь.       Альбус улыбнулся.       — Ты совсем уже как настоящий старший брат, — сказал он Тому, проводив того в комнату. Там и впрямь царил бардак.       Завернув разложенные вещи в покрывало и свалив всё на пол (и сопроводив весь процесс взглядом «завтра утром всё уберу»), Том запрыгнул на кровать.       — Я ничего такого не чувствую, — пожал он плечами. — Думаю, на проявление братских чувств нужно чуть больше времени.       — Нечего там чувствовать, — Альбус примостился рядом. — Старший брат — это тот человек, который будет рядом, когда нужен; тот, что удержит тебя, когда будешь падать, кто будет на твоей стороне, когда весь мир от тебя отвернётся. Старшими братьями не становятся, малыш, Ими только рождаются — это уже написано звёздами.       — Я думал, в этом доме запрещено верить в предсказания и пророчества, — фыркнул Том.       — Просто не говори папе, — подмигнул ему Ал.       С минуту они молчали.       — Ты замечательный старший брат, па, — вдруг сказал Том. Он знал, что давным-давно Альбус потерял сестру и что, хоть они с дядей Аберфортом постоянно спорили, всё это было сущими пустяками.       — Ты тоже, малыш, ты тоже… Хочешь колыбельную?       — Я уже слишком взрослый для этого, па.       — Колыбельные не любят, когда их не заканчивают, — напомнил Альбус. — Их магия теряется, и тогда подкроватные монстры вовсю открывают охоту на таких вредных мальчишек…       — Ладно, ладно! — хмыкнул Том. — Я слышал через стену, ты остановился на бычке.       — И правда, — согласился Ал и, прочистив горло, продолжил:

А если тот бычок вдруг перевернётся, Без слёз, поверь мне, и здесь обойдётся. Я схожу на псарню, возьму щенка — То будет тебе лучший друг на века. А если пёс как зарычит, Папа подарит тебе огромный щит. Коль славный щит расщепят на турнире, Помни, малютка, ты лучший мальчик в мире. Тише, малыш, не лей зря слёз, Папа любит тебя и желает сладких грёз…

* * *

Grow old with me Let us share what we see And all the best it could be Just you and I And our hands, they might age And our bodies will change But we’ll still be the same as we are We’ll still sing our song When our hair ain’t so blonde And my feet start to thump Yeah, the feeling is dreamin’ around You’ll be the one Make me feel like I’m real and alive

(Состарьтесь со мной, Давайте вместе посмотрим, что припасло для нас будущее, Лучше и быть не может — Только мы с вами. Наши руки станут дряблыми, Наши тела изменятся, Но мы останемся теми, кто мы есть сейчас. И мы будем всё так же петь нашу песню, Даже когда наши волосы поседеют И ноги начнут опухать, Но, тем не менее, мы продолжим мечтать. Вы будете единственными, С кем я буду чувствовать себя настоящим и живым.)

Tom Odell — Grow Old with Me

      Дом оживился, готовый к ещё не одной дюжине деньрожденческих тортов, рождественских пудингов и осыпавшихся ёлок, к сотням полуночных разговоров, тайных обсуждений подарков и подготовок к праздникам, тысячам списков покупок, чаепитий с друзьями и соседями, ко многим годам любви в любые времена — что бы жизнь им не уготовила.       Был поздний вечер, середина на удивление знойного июля. За распахнутым настежь окном громко пели цикады, от томного дыхания ночного воздуха мягко колыхались занавески. Дети спали наверху в своих постелях, каждый получил на ночь по колыбельной и поцелую в лоб — даже упорно сопротивлявшийся Том. Гарри неторопливо бродил по гостиной, собирая разбросанные игрушки, складывая вязаные пледики, убирая с пола остатки цветов, варварски сорванных Камиллой в саду бабушки Батильды.       Альбус и Геллерт тоже приводили дом в порядок — Гарри с закрытыми глазами знал, что они делают: Ал на кухне расставлял по шкафам посуду, Лер готовил девочкам наряды для завтрашнего чаепития у Маккиннонов. Было бы забавно посмотреть, как этих двоих будут поить воображаемым чаем из розовых фарфоровых чашечек размером с мизинец, с усталым весельем думал Гарри, но он уже пообещал Тому сходить за подарком в Косую Аллею — днём пришло письмо из Хогвартса, его мальчика избрали старостой Слизерина, и Гарри был так горд… не то чтобы он этого не ожидал, конечно, но на долю мгновения, когда Том зачитывал официальное поздравление директора Диппета, его зрение стало подозрительно расплывчатым.       — Ты загадочно задумчив этой ночью, — подкравшись со спины, Ал обнял его сзади, коснувшись губами шеи. Поцелуй был едва ощутимым, но обжигал не меньше огня.       — Просто замечтался, — довольно вздохнул Гарри, тая в его руках.       — О чём?       Только он собирался ответить, как в гостиную ворвался Геллерт — с платьицем в вишенку в одной руке и клубком атласных лент в другой. Заметив, что он наконец-то надел свои очки, Гарри с гордостью улыбнулся. Колдомедик выписал их Леру совсем недавно, чего тот жутко стеснялся и специально выбрал такие крошечные, что больше подошли бы ребёнку, будто чем меньше были очки, тем больше была вероятность, что окружающие их не заметят. Учитывая, что носил он их исключительно дома, когда читал или рисовал — или шил платья, — подобная неуверенность забавила и умиляла Гарри и Ала.       — Ах вы злые развратники! — проворчал он, плюясь зажатыми между губ иголками и булавками. — Я все пальцы исколол, пока вы тут милуетесь!       Альбус рассмеялся, протянул ему руку.       — Иди сюда, любовь моя.       Геллерт смерил их нечитаемым взглядом.       — Я ещё не закончил.       — Оставь, — предложил Гарри, — я помогу тебе утром.       — Не могу пообещать того же, — добавил Ал.       — Конечно, тебя ведь не добудишься!       — Перестаньте осуждать мою слабую природу! Я всего лишь человек!       Закатив глаза, Геллерт положил платье, ленты и иголки на каминную полку.       — Гарри как раз хотел рассказать, о чём замечтался, — напомнил Ал, подставляя щёку под поцелуй.       Гарри вздохнул. То, о чём он думал весь вечер, сложно было облечь в слова. У них были чудесные дети, и пусть никто из них не унаследовал ярко-голубые глаза Ала или очаровательную кривоватую усмешку Лера, из-за которой на его щеке появлялась ямочка, и у Тома, и у дорогой Дарлы, и у малышки Чамми были упрямые сердца и гордые нравы — совсем как у них. Все они бесповоротно старели, но Гарри не чувствовал по этому поводу ни капли сожаления, потому что, когда они уйдут, мир найдёт в их детях все причины, по которым он любил Альбуса и Геллерта, даже несмотря на то, что в их жилах не текло ни капли их крови. Всё это делало Гарри таким необъяснимо счастливым, что не находилось слов, которые были бы в силах выразить его мысли.       — Клянусь, — наконец, признался он. — Я бы никогда не смог любить вас сильнее, чем сейчас, но каким-то образом точно знаю, что завтра непременно буду.       Погладив его по щеке, в жесте почти целомудренном Геллерт прикоснулся губами к его лбу; сняв с него очки, Ал оставил поцелуй на его дрогнувших в порыве бесконечного доверия веках.       И когда пролетят ещё многие годы, когда мы увидим ещё тысячи рассветов и закатов, когда наши спины согнутся, а волосы совсем побелеют, спросите меня об этом снова — в таких же летних сумерках, в тени жизни, которую мы разделили на троих. Спросите, до сих пор ли я вас люблю, и моё сердце ответит прежде, чем губы успеют разомкнуться.       Любовь моя, жизнь моя.       Все эти годы моё сердце было в ваших руках.       Всегда, навечно, долго после.       Всё ещё.