Новый "Вий"

Глянул тысячник на батюшку и молвил: — Кто будешь ты, откудова? — Отец Тимофей, с села, что верст шестьсот отседова. — Кто мать твоя была? — Не знаю я, вельможий пан. Родители, конечно, были, несомненно, но знавал о них я… что-то ничегошеньки. Тысячник потер усы. — А подле кто? — Так ученик мой, пан Иаков. Он… — … из бурсы буду я, — добавил хлопец подле батюшки. — Не слыхал я о таких, — нахмурился вдруг пан, — как хорошо ль вы слово Божье знаете? — Грех не знать! — решительно ответил батюшка. — Тогда ль мне расскажите… И молвили ж они такого Слова, что даже сам вельможий пан оступенел от изумленья. — Что ж, хлопцы, вижу я, недурно нынче в бурсе учат, — задумчиво ответил он, косясь по сторонам. — Знавали ль вы, что молвят злые языки о доченьке моей усопшей? Чай не боитесь, стало быть, нечистого вы духа? — произнес тысячник и посмотрел в глаза священника. Изогнул вдруг пан вельможий свою бровь и что-то тихо пробубнил в усы. Знавал ведь старый тысячник о дочкиных проделках, ох, знавал! «Вот потехи ж ночью будет для тебя, родная!» — подумал он и вновь окинул взглядом хлопцев. Но ни шага назад не ступили они, видно было сразу — из смелых козачьев родов! Взглядом молодецким, храбрым как поглянут — так и непонятно даже, кто к кому ж пришел. — Не боимся мы, вельможий пан, — ответил батюшка. — И вы не бойтесь: отчитаем мы по всем святым канонам. — А в мешке чего? — вдруг хмуро спросил тысячник. — Так свечи ж, пан! Чего ж еще! — с усмешкой молвил Яков. — Ну и так, стряпни чутка, не обессудьте ж, пан! Такой ведь голод ночью нас берет! Переглянулись меж собою козаки и вновь уставились на пана. Тот же, в свою очередь, не поленился развязать мешок. Поглянет: и правда же, свечи! Но где-то в глубине завидел он чертополох… — Позвольте ж нам, вельможий пан! Чай уж и осень скоро ведь, а сюртука-то нового все нет и нет! «Ну ладно, что уж, всяк помрут вдвоем! А тебе, голубушка моя, да на потеху!» — подумал пан и одобрительно кивнул. — Что ж, теперь уж как не захотите, да с сего же дня отпевать ее будете! А я погляну ж, хлопцы, что к утру останется от вашей смелости! «А мы, вельможий пан, поглянем, что к утру останется от панночки твоей!» И слава Господу, что то Иаков молвил лишь в уме своем козацком! Вскоре мало да помалу вся дворня сошлася в кухню. В доме пана же вельможьего кухня была тем местом, куда по обыкновению в обеденное время стекалось все, что ни было в дворе. Вплоть до бродячих кошек и собак, коим перепадали иногда обглоданные кости со стола, разжеванное мясо и помои. Козаки, что жили в это время в панском доме, обыкновение имели валяться тут на лавках, и на печке, сотрясая кухню молодецким своим храпом. Во время сытного обеда за горелкой всяк любили тут болтать: и о новом сюртуке, и о волках, и о галушках, — впрочем, обо всем, на что лишь Бог позволить может. Извечно тут царили вонь и смрад, от козаков, что дрыхли на печи, несло не то ль потом, не то помоями, которые, тут впрочем, прям валялись под столом на доедание чужим собакам. И хоть смелы же были хлопцы-козаки, едва зайдя на кухню, те насупили носы. Чего таить уж — было видно, что не с панского двора, а средь люда здешнего казалися и вовсе-то чужими. И хоть одежды их были — не много не мало — да неприметны и вовсе ничем: на батюшке — ряса церковная, черная, а на его ученике — рубаха, шаровары, что заправлены в козачьи сапоги, да вот лики их младые отчего-то выделялись изо всех: не было в них той мужицкой грубости, присущей тут, казалось, каждому, будь он хоть овчар, хоть и бравый козак, не запятнали красоты их лиц и тяжести нелегкой сельской жизни: ни извечная нехватка денег, так, что сапоги одни стирались в пыль, ни ночлег на грязных половицах, на хладной траве, ни прочие тяготы жития, где крестьяне с лет младых горбатились в работах, козаки постигали военное дело, а батюшки и старцы проводили жизнь в моленьях Господу. Уселся батюшка с его учеником в обширный круг на вольном воздухе прям пред самым кухонным порогом. Тотчас кухарка подала горшок с галушками, скородумки, сняточки… Что ж, галушки Яков есть не стал. Взял лепешку он мучную, завернул в нее цибулю, чеснока, огирки и морковь, подложил грибов и курицы легонько, все залил сметаной — натощак и то сгодится. Когда все мужичье при панском дворе набило свои животы, и волчий голод отошел назад, тут-то и начались все разговоры, что, как надлежало, были и о панночке умершей, да о вновь пришедших козаках. — Экой гиблое тут дело, — молвил некто с именем Дорош, — ведьма целая та панночка, и чтоб провалился я под землю, коль оно не так! Знавал ли ты, что сделала, проклятая, со всеми? И тебя не пощадит же, пан бурсак! Да знаю ж только я один обряд старинный, — тот слегка нагнулся к пану Якову, — ты ж пред тем, как отпевать… погладь ладонями горячую печурку, да и молви «Ати-мати, печенька родная…» Едва ли заговор ты молвишь, дух нечистый печки испугается… Стоило лишь Дорошу закончить, как пан Яков тотчас подавился кругликом, а батюшка прикрыл ладонью рот. — Никак струсили что ль, хлопцы! — за столом послышались смешки. — И правильно, накой оно все нужно! Уж не одну ведь душу загубила та чертовка! Сдались же вам проклятые червонцы, ноги уносить отседа надобно! — крикнули в другом конце. — Да полно же тебе! Та, говорят, хотя из гроба и встает… да уж ночь-то грех не продержаться. — Встает из гроба? — молвил батюшка. — Вот что, прям так вот и… сама? — Господь с тобой, а как еще ж! Недавно ль отпевал ее Тиберий — знатная всей нечисти гроза, так и его ж она, чертовка, в путы обмотала, блаженным стал с той ночи тот, да и более о нем никто и не слыхал. Но видал ли б ты, он, будто в страшном сне шептал, как поднимается из гроба ведьма лютая, как руки тянет бледные к нему, а глазища-то — чернее ночи, только взгляд ее слепой, нечеловечий… — А говорит ли что-то иль молчит? — дожевывая круглик, спросил Яков. — Бес ее знает… — А пан вельможий — что за хлопец? Тоже, стало быть, колдун? — с интересом молвил священник. — Полно ж, батюшка, чего уж не водилось, того не водилось! — ответил кто-то из сидевших и перекрестился. — Вот жинка-то его — уж ведьмой той еще была! Всяко тут о нею говорят, так Шептуна-то нашего, ох уж извести она смогла. Да и дочка чай в нее пошла… — А где сейчас вот эта жинка? — перебил вдруг Яков, набивая рот все тем же кругликом. — Так, уж второй десяток как в земле лежит! Да и с Господь с ней, страшных дел она творила, да таких, что похоронили за пару сотню верст как ведьму. — Ну полно же, Микитка, полегла — и слава Господу! — воскликнул вдруг косматый и сезой козак да повернулся к Якову. — Ты, дядько, вот что мне скажи, знавал ли старинные обряды против ведьм? — Допустим, — с хитрой миной на лице ответил пан бурсак. — И чему ж тебя пан батюшка учил? — Молитвам всяким там… и пляскам с бубном. — Ничегошеньки же не поможет, слово помяни мое. Я ж вот что тебе скажу, пан Яков, ты… едва ль она из гроба лишь шагнет… тотчас печной ухват и опрокинь, золы свежей подле гроба высыпи и в влажную тряпицу заверни… обряд еще с прабабки-то моей известен! Всю нечисть от себя прогонишь, эге-ге-ге! — Сильно, сильно, — усмехнулся Яков. — Слыхал, пан батюшка, один ухват да на всю нечисть! Не смог священник скрыть своей милой улыбки. — Полно, Яков, полно… Тут мало да помалу вечерять вдруг стало. Все опомнились, увидели, что заболтались не чутка, стали понемногу расходиться — кто на кухню, кто во двор, а кто в сарай. — Эге-ге-ге! Пан Яков! — крикнул вдруг конник, чье лицо на редкость было таким квадратным, что ненароком и подумаешь, вдруг конь недобрый да всадил ему копытом прямо в глаз. Молодой бурсак вдруг оглянулся: — Что тебе? Конник, что Миколой звался, отошел подалее от кухни. — Уж видал я за столом вас, хлопцы. Накой они же вам — червонцы бесовские! Ноги уносить отседа надобно, пока не поздно, а едва ли в церковь поведут — пиши пропало! Вижу — смелые козаки, но молоды ж еще: вам жить да жить! А тут дело-то и вправду гиблое, уж раз сам Тиберий не помог — невмоготу вам будет с ведьмой справиться! Вот часок-другой, и сядет солнце как за хутор, ты батюшке-то свисни и беги сюда. Уж я то все дороги знаю, чрез черный ход вас выведу отседа… — Ты постой-постой, — перебил его бурсак. — С чего ты порешил, что мы не справимся? Обереги лучшие у нас, да и такие заговоры знаем… — А с того ж-то, дядько, что знавал я мать ее и клянусь: ей-Богу ездила на мне, как на коне! Пришла ко мне в конюшню та однажды. Дай, говорит, ножку положу же на тебя. А я-то, дурень-то и дал! Едва ль увидел я ее босую ногу — так чара как ошеломит! Я спину как нагну, схвачу за ноги-то босые… и поскакали мы, а вот куда — и не вспомню уже. Наутро был едва живой… иссох весь, аки щепка. Так через пару лет она и полегла, зато выйдешь ты с конюшни ночью темной — и вдруг заслышишь где-то страшный вой. То, говорят, она, старуха, все кресты на кладбище шатает, да с могил встает, кричит, что люд-людской да в селах содрогается! А не дай Боженька тебе-то оказаться рядом с кладбищем в такое время… Говорил Микола, сам едва ль не содрогаясь, зато бурсак не то ль горелки лишний раз хлебнул — слушал с интересом и без страха, будто б конник говорил о новом сюртуке. — Ты ж говоришь, она у всех кресты шагает… А ее могилу найти смог бы? — Да кто ж не найдет-то, пан бурсак! Черный камень над нею и маленький крест, ниже остальных, а подле — ни цветочек ни растет, почти и ни травинка… А тебе чегой-то, пан бурсак? Все, кто ль со двора, обходят стороной то кладбище, говорят, сам пан вельможий — даже тот боится! И ты не ступай на ту лютую землю… — А умерла чего? Нашелся, стало быть, умелец… — Господь с тобой! Она любого изведет! Да вот когда ль младенец умер… — Младенец? — Не перебивай же речь мою! В тот день родился у нее младенец, а уж чрез пару вечеров так разнеслась дурная весть — будь то сын вельможий аль дочурка, помер! Вот только, пан бурсак, нечисто дело ж было. Говорят, видал тут здешний люд и панночку… гулять пошла с кулечком та, да вот едва ль назад вернулась. Что с тем младенцем стало — знает лишь Господь! Вот только не прошел ж и месячишко, как иссохла жинка с горюшка! А, может быть, и не с него — Господь же с ней! — Занятная история. Лопата есть? Вот уж солнце заклонилось вдруг за хутор, осветив поля последними лучами. Закончивши, как полагалось, панихиду по усопшей, затворил дьячок церковную ограду и пошел на сеновал искать себе ночлег. Да как завидит подле двора — пан батюшка ж, ей-богу! — Ну, здравствуй, небоже! — смело бросил тот дьячок. — Никак уж солнце скоро сядет, закат красный, не к добру. Ты ж пред тем, как отпевать, воздай молитву Господу, авось и пощадит тебя чертовка! — Воздам, — молвил батюшка. — Видно ж по тебе, Господь тебя-то любит! У нас все мужичье-то отродяся не такое, будь то батюшка али козак иль овчар, а у тебя-то, ты ж смотри, никак прям лик сияет светом… Священник едва ль выразил скромную улыбку. — Ты ж хороший батюшка, ей-богу! А вот ученик-то твой, прости Боже, имя запамятовал, никак разгневает Господня! Где ж это видано такое, да чтоб сам пан бурсак-то круглик ел прям поперек Петрова-то поста! — А я-то думаю, откуда это все… — протянул пан батюшка, глядя куда-то вдаль. — Ты вот что лучше мне скажи: что за часовня та, где нынче отпевать усопшую придется? — Часовня как часовня, что с нее. Вот только бес такие страхи задает, что уж никакие службы и Писания не в силе. Тут дьячок достал горелку из-за пазухи, и овладела болтовня его мужицким языком. И о часовне, и о панночке, и о скотине-то соседской! — Я ж ее с младых лет знаю… Многих дивчин извела у нас в селении, а потому ли все, что боялася жутко, будто б найдется кто краше нее. Как ни увидишь, все собой любуется, да с презреньем лютым-то на девок остальных глядит. Когда ж у Явтуха и жинки-то дочурка родилась, то пробралася она в хату, до полусмерти искусала-то дитятко! Глаза как уголь, кожа синяя, а зубья острые, как у собаки! Наутро уж метрвою бабу с младенцем нашли в сенях. У многих девок на селе она отрезала косу, а хлопцев ихних оседлала, як борзых коней. Бывало, что проснусь от воя лютого, вот только ж понимаю, что не волк, а тут за версту отсюда, вижу, он бежит на четвереньках, запыхавшись, а она и погоняет пуще все да пуще. Говорят, один лишь Вий на чары не поддался. — Вий — кто такой? Кем будет? — О, то тебе, пан батюшка-то, знать не надобно. — Это еще почему? — нахмурился тот. — Страшное создание, небожие. Сам он бес нечеловечий, говорят, что весь в земле, да всяк лишь только в глаз ему поглянет, так и падет на земь он бездыханный. Задумался пан батюшка, а дьячок вдруг и умолк. — Не доведи Господь тебе с ним повидаться, — молвил он, перекрестясь. С глубины двора заслышались вдруг голоса. Солнце село уж почти совсем, и только отсверки далекие бледнели меж густой листвы. Тоскливей прежнего казался тот закат, будто кровью алой небо залилося. Где-то над рекою ворон прокричал, да листва зашелестела в тихом ветре. Невдалеке козаки вдруг завиделись, а подле них и Яков. — Пойдем, пан батюшка, пора и поработать! — крикнул кто-то с них священнику. Откланялся дьячок, да Якова настигнув, молвил: — Небожье ж это дело — круглик поперек поста! Чай разгневаешь ты Бога, пан неверный! — Да ладно?! — с деланым испугом молвил Яков. — Господь с тобою! Как ты ж ведьму отпевать собрался? Чай знавал ли ты, что коли Бога не боишься, так ни молитвы же, ни обереги не помогут! — Слушай, пан, ты шел бы… к себе в хату. Двери наглухо закрой, да нос оттуда не высовывай до самого утра. А мы уж как-нибудь да отпоем. Перекрестился вновь дьячок: помилуй, Господи! Да пощади ж его ты — дурня! — Эге-ге-ге, а дьяк-то дело говорит, — сказал седой козак, едва ль все поровнялись с Тимофеем. — Ты ж Бога не гневи, пан Яков, сам целее будешь, ан вот тебе, держи, — с словами этими козак достал вдруг крестик смоляной. — Едва ли затворим мы дверцы, так повесь его ты прямо у засова и лишь потом берись читать. — Вон возьми ты семя маково, — подхватил второй, лицо чье было гладким, как лопата. — Ей-богу, трижды обойдешь ты гроб и семена рассыпешь подле, ведьма всякая, будь ли она панновский помет или нет, не посмеет голову поднять! — отвечал другой. — А иже встанет с гробу та чертовка, ты ж сзади к ней на цыпках подкрадись. Как молвят те, кто знает науку, у всякой ведьмы сзади есть маленький хвостик. Стоит трижды дернуть за него… — Полно, паны козаки, — сказал священник, искоса гляда на то, как искривилося лицо его ученика. — Если только ведьма вдруг поднимется, мы ухват печной да опрокинем сразу! Не даром ведь учили в бурсе: есть у нас и обереги, и молитвы. Тут в прохлодном воздухе послышался вдруг плач. Оглянулись хлопцы, да завидят: баба по полю бежит, глаза тряпицей утирает: ну помрут же! — Помрут же, хлопцы! Подошла, слезами заливается. — Чай оттуда трупы лишь уносят! Сам Вий да страшый и проклятый, говорят, бывает тут. Да не дай Господи в глаза ж ему поглянуть! Вы — хлопцы молоды еще, да хороши собой, жаль ты ж вас на смертушку-то лютую отправить… Пан Яков приложил ладонь к лицу: — Не волнуйся, баба, не помрем. — Не ты первый говоришь, не ты последний! Вон сам Тиберий Богом клялся, что поможет, да дивчину его ж, Марию, так и нашли без духа падшую вот в этой самый церкви! Залилась слезами баба пуще прежнего: — Вы ж, батюшка, спасите же нас, праведных, а то некому тут скоро молиться-то будет! — воскликнула она и кинулась к священнику, ища в объятиях его Господье утешение. — Не рыдай, сестра, иди с Богом, — мягко молвил Тимофей и осенил ее знаменем крестным, — проснешься с криком петуха, а ведьмы — как и не было! И ласково, и твердо голос батюшки звучал, а взгляд был преисполнен добротою. — Эге-ге-ге, ступай, кума, как молвили тебе, негоже ж бабе-то одной в часы такие по полю ходить! А то, не дай ты Бог, какая нечисть по дороге встретится! — на потех сказал седой козак. Опешила же бабка: кум, Господь с тобой! — Не боись сестра, благославляю я, не встретишь никого. Чем ближе подходили козаки к часовне, тем менее была охота говорить. Закат уже совсем померк, да месяц тусклый уж на горизонте показался. Страшно зачернела деревянная часовня в полумраке. Кресты — як кладбищенские — грозно выделялись в темноте небесной синевы. Тень хутора, что был чуть поодаль, нависла над козачьими головами. В самом воздухе прохладном словно примешался дух смертельный. Пред ней ничто не вечно, кроме матушки-природы: буйного Днепра, что воды несет могучие, холодной травы, что извечно растет подле плит могильных, леса темного, что грозно высится за той церквушкой… Едва ступили за плетень, как все запахло ветхостью, унынием. Склонились козаки, ступая на крыльцо… склонился будто и сам тын, склонились и деревья в слабом ветре… лишь только хлопцы смелые подняли гордо головы, и нипочем был им ни мрак, ни смерть.

***

Наконец, осталися они одни. Едва ль заслышались шаги, что отдалялись от часовни, Яков скверно зашвырнул смоленый крест в один с углов. Мрак отозвался деревянным хрустом, а лампады, те, что тлели пред святыми образами, покачнулись — в дрожащих пятнах света жутковато заплясали призраки теней. — Теперь все руки в этой дряни! — выругался хлопец и обтер ладони об штаны. За эти дни инокостас и вовсе покосился набок. Позолота облупилась еще пуще, а едва освещенные лики святых глядели в этом сумраке еще мрачней. — Ты смотри! — вдруг развеселел бурсак, озирая тусклые иконы. С минуту, кажется, и вовсе те забыли об усопшей. Во мрачной церкви раздавались то смешки, то возгласы. Не то ль горелки перепили хлопцы, тыча пальцами в святой иконостас, не то ль уже околдовали чары, но всяк, кто имел неосторожность забрести б сюда в сей час ночной, завидев зрелище такое, унес бы свои ноги прочь отсюда, да и без какой-то ведьмы лютой. Наконец, угомонившись, Яков вынул свечи из мешка и принялся лепить их к карнизам, налоям, не жалея их нимало, и вскоре часовня наполнилась светом. Лишь притворы, как и прежде, пуще утонули в мраке. Вот-вот и выпрыгнет костлявая старуха, вот-вот затащит в путы бесовские! Отошел в притвор пан Яков — тотчас в мраке утонул. Отошел — да нет и нет, никак поди же утянули бесы! — На, вон, нашел, лови! — раздалось изо мрака. Кинул белый камень пан бурсак, Тимофей тотчас же принялся чертить. Все это время козаки о чем-то да шептались, то ль о Вие, то ли об усопшей. Очертив на хладном поле нечто, что напоминало круг, стали хлопцы разгребать мешок: чертополох, печной ухват, зола с тряпицей... — Ты это вот тащил сюда за сотни верст?! Впрочем, были и другие обереги. Вытащив из своего кармана, что-то, что напомнило коробку, Яков пристроил ее подле стен. Впрочем, вид свой оберег имел довольно-таки странный, начиная от того, что короб был изрядно пестрым и заканчивая палкой, что торчала из него. Однако ж, сколько оберегов -то от прадедов досталось, от знахарок, и пущай на вид-то все диковины, лишь бы беса лютого прогнали с матушки-земли! После пан поспешно отошел к крылосу, развернул он старинную книгу... осмотрелся. Свечи лили зарево на пол, подле бездвижно стоял черный гроб. Страшна освещенная церковь средь ночи, с мертвецом-то во гробу и со следами сил нечистых! Усмехнулся пан бурсак, откашлялся, встал подле стойки с книгой... призадумался. — Ну, чего же ты стоишь? — с лукавством улыбнулся батюшка. — Читай...