Новый "Вий"

Вот уж солнце за хутор зашло, а на окраине села в его тусклом вечернем свете стали зловеще чернеть острые кресты. Церквушка стояла почти на отшибе, а позади нее так грозно темнел хмурый лес. Где-то вдалеке шумел неугомонный Днепр, разливая в закате лишь мысли о вечном: о смерти, да о жизни новой, что таится где-то там за уходящей синевой небес. Боялась ли Мария смерти? «Никто не властен пред Богом», — твердила она, искренне надеясь, что заслуживает Рай. Она твердила, смерть — то еще не конец, лишь повод к новой, вечной жизни рядом с Богом, в окружении апостолов и ангелов, которые сойдут с икон. Они будут статно ходить по садам, бросая тени от своих огромных белоснежных крыльев, их нимбы блестеть будут в свете солнца, а глаза — аки глубокий океан — направят душу в верное течение. Мария часто думала о смерти и о Боге, ее жизнь делилась словно надвое, мирская, та, что тут-то и сейчас, и та, большая новая, что будет после. Все словно было предначертано, но душенька девичья часто тосковала почему-то. Чего хотела та — сама и дивчина не знала, но взглянет иногда она в закат багровый, и слеза незримо упадет с очей ее прекрасных, сердце будто бы заноет от тоски… Отчего боится дивчина? Ведь рядом твердой поступью идет Тиберий, в мешке за его плечом лежат обереги лучшие, да и такие же молитвы знает он, что любая нечисть страшиться будет. Отчего ль так неспокойно на душе? Ведь что бы ни случилось там, в церквушке, знает ведь, что кинется в объятия могучего Тиберия и что тот непременно спасет от любой беды. Как замучали Марию бесы окаенные! Как нужен был ей рядом тот, кто защитит от них! Кто не посчитает дивчину блаженной, а кто сможет понять, как от них бывает тяжко. Кто вытянет ее из этих пут бесовских и протянет могучую руку навстречу свету? Кто не испугается проклятий ведьмы лютой? И… с кем не страшно ступить на порог этой церкви? Одиноко чернели деревья в закатном блеске, ветер теплый под рубахи задувал… колыхал верхушки могучих берез и несся дальше, навстречу вечности. Была часовня та на самой на окраине и даже поодаль, и казалось же в сей миг, будто все преисполнено мертвым покоем, склонилось словно пред смертным таинством: ни птичий гомон уж не слышен, ни даже шум могучего Днепра, лишь поступь ног по холодной траве. Вот наконец ступили все на порог деревянной церквушки. Двор ее уж травою порос высокой, ветхая ограда покосилась на бок, и не было ни деревца, ни кустика на том дворе, лишь вдалеке косилися кресты могильные. Ото всего тут веяло тоскою, пустошью… будто жизнь в сих краях и застыла однажды вовеки, застыла в прогнивших крестах, и в надгробных пригорках, что уж густо поросли травою. Рассвет сменяется закатом, времена текут незримо, и лишь с каждым годом поросли все выше, а кресты все черней утопают во гнили. Козаки ступили на крыльцо часовни и внесли туда гроб, тысячник в последний раз всплакнул над дочерью и тот час же все вышли, оставив Машу и Тиберия внутри. По приказу пана дверь часовни наглухо заперли. Тиберий осмотрелся: пред инонами тускло горели лампады, бросая своя пляшущие тени, подле в полумраке уторпал иконостас, что уж, видно и накренился от старости, позолота уж облупилась давным-давно, а иконы почернели. — Что ж, бояться тут нам нечего совсем, такие обереги у меня, молитвы, заговоры, что не уйти отсюда лютой ведьме! — воскликнул Тиберий, смотря на Марию. Дивчина сжалась: не то от холодна, что тут витал в прогнившем мраке, не то от страха. — Боязно мне, родненький… — шепнула она, стараясь далеко не отходить от юноши. Тьма нависла над ней, словно туча черная: так и чудилось, вот-вот из темного угла как выпрыгнет…! Тени от лампад казались все живее и живее: вот отвернется лишь дивчина красная, а тень и заберет в свои путы бесовские. Скрип деревянных половиц пищал, как будто бы черти в подполье сидели — вот-вот утянут в бездонную тьму. Тиберий же в то время к гробу подошел и глянул на умершую, едва не вздрогнув: лежала панночка, будто и вовсе живая. Лежала, манила своей красотой. Волосья черные, как смоль, а на щеках как будто бы застыл еще румянец, губы плотно сомкнуты, но, кажется, еще какая-то секунда и сорвется с них песня, что будет подобна райской. Глаза вот-вот откроет да из гроба выскочит. О, такая бесовская красота! Ступил Тиберий шаг назад, развязал свой мешок, достав от ведьмы обереги, взял тряпицу, высыпал золы в нее печной, завязал тряпицу в узелок и положил подле гроба. После взял опечину и завернул в лопух. — А точно ли поможет, родненький? — Да чтоб мне в землю провалиться, коль не так! Опечину тот так же подле гроба положил. «Ахти мати, белая печь! Не зна­ешь ты себе ни скорби, ни болез­ни, ни щепоты, ни ломоты! Защити от ведьмы лютой да сожги ее во пламени своем!» — протараторил тот и осенил себя знаменем крестным. Иглы в стены деревянные воткнул, как полагается. Дальше отошел к крылосу он, взял книгу и начал читать, да так громко, что Мария вздрогнула, едва он начал. Перелистывая каждую страницу, Тиберий искоса смотрел на гроб: ну ведь должна же ведьма что-то учудить! Чует козацкое сердце — должна! Понемногу Маша стала привыкать. Достала свечи из мешка, зажгла и поставила их так, чтоб тьма во церкви разошлась. Теперь почти что каждый угол был в свету, однако темные при этом закрома стали чернеть еще пуще… Час прошел, пошел второй… — Может, родненький, не надо было Господа гневить? Видишь, померла она, проклятая! — Эгей, да где ж ты, дивчина, видала, чтобы ведьма так и просто в гроб легла-то! Будет она и кладбище выть по ночам, коль заговором не изгнать ее во тьму к чертям! Не смела дивчина ослушаться Тиберия, сидела смирно, слушала, как тот читает. Едва ль глянула в сторону — а панночка уж голову-то подняла! Увидала Маша — и голос пропал, сердце девичье заколотилось, сидит, смотрит, а молвить не может ничто, словно бы сам без язык отрезал. А краса-то панночка, краса неписанна! На миг застыла в жилах кровь, Тиберий сам не мог поверить: да неужто же краса такая — ведьма? «Быть того не может или ж бес меня возьми»! А она ж и манит его, манит, глаза не открывает, а руками тянется к нему… Белые одежды развеваются, а она легка, как птица… того и гляди прям взлетит вместе с гробом! Прекрестился Тиберий и начал молитвы шептать, что есть мочи. Думал, ведьма лютая падет, а она же еще пуще руками замашет! Тогда взял Тиберий мел, да очертил круг подле книги, Мария скорее к нему: спаси ж нас, родненький, прошу! Никто же, окромя тебя, так не сумеет! Вспомни все, чему ж когда-то ты учился, не дай лишь смертушке забрать нас в лапы свои окаенные! Знала дивчина: никто ведь кроме, не поможет. Лучше всех Тиберий прогоняет дух нечистый, ни с кем ж не будет спокойно, окромя его, ну, а ежели ж и с ним не будет… такова же, значит, лютая судьбинушка! Тут увидела Мария, как гроб едва-едва качнулся, а после — сильней и сильней, покуда не взлетел он вместе с ведьмою. Пот с Тиберия вдруг покатился градом. «Да гореть ж тебе в котлах, чертовка!» А она лишь звонко засмеялась, вновь поманив красотою своей. И право, сил оторвать с нее глаз было меньше и меньше. Каждое ее движение было живым, грациозным, манящим, будто бы и не мертва она вовсе. Сжал Тиберий зубы и едва-едва отвел свой взгляд. Тотчас же чары ведьмы вдруг ослабли, а бурсак набрал крапивы из мешка, да круг свой белый обложил ей, после же набрал еще золы и кинул щепотку в летающий гроб. Машенька тем временем взяла ухват и, как надлежало, опрокинула его, поставив подле стойки с книгой. Совсем вплотную ведьма подлетела, будто и не видела ухвата, но не имела ж сил пресечь заветную черту. Прижалася к Тиберию Мария, а тот уже совсем в поту своем промок. «На море широком, на океане далеком стоит остров, а на нем терем яр. В тереме том стоит Богиня Мать, книгу читает голубиную, а сама проговаривает: от ведьмы лютой, от кикиморы страшной, да от русалки проклятой…» — читал заговоры он, упав при этом колени. Но панночка лишь хохотом зловещим разорвалась и открыла мертвые глаза свои. Не видя ничего однако, как и прежде, протянула руки она к козаку, и да заманила б та его уж в сети свои лютые, если бы не круг, в котором он сидел с Марией. Тогда поднялся гроб до самого аж купола — свечное пламя колыхнулось, некоторые из них задуло ветром. Дальние углы часовни потонули в тьме. Панночка зловеще улыбнулась: знавала ведьма, видно, что едваль последняя свеча загаснет, и часовня снова утонет во мраке, тогда ж и сможет пересечь заветную черту. Ни жива ни мертва была Маша, и каждый миг казалось ей, что еще, еще ж совсем немного, и ворвется панночка, утянет за собою. Тиберий сжал в кулак свечной огарок, но и этот оберег был ведьме нипочем. Она носилась в гробу все быстрей и быстрей, и свечи постепенно гасли в ветре. Зажечь новые — стало быть, выйти из круга и навсегда почить в холодной тьме. А холод-то и правда пробирал все жилы и чем ближе подходила панночка, тем сильней леденило дыхание смерти. — Родненький мой, родненький!.. — едва ли не плакала Мария. — Бес с тобой, дивчина! — крикнул Тиберий в ответ. И чем более дразнила его панночка, тем сильней, казалось бы, тянула за собой. Вот уж и голос бурсака вдруг стал другим — хриповатым и как-будто злым, он вскочил на четвереньки, в молитвах ударяя лоб о половицы, лицо козака вдруг покраснело не на шутку, а пот еще сильнее повалил. — Господи, спаси же душу наши грешные! Не за себя прошу я, за Тиберия! — дивчина сжала в молении руки, смотря лишь на иконостас: — Спаси! Тут вспомнила Мария Тимофея и достала соль. Как кинет в ведьму, да вот только толку нет: и батюшка ведь, стало быть, пред ней не властен. Труп тем временем уже стоял почти что на черте, вперив в козака бездонный мертвый взгляд. Снова клацнула зубами панночка и на сей прошипела что-то непонятное. Тотчас же не толь дождь на улице пошел — нет, то нечисть лютая вдруг стала облипать церквушку, хлопоча крыльями по старым деревяшкам. Погасло еще несколько свечей — тьма сильнее окутала круг. Было слышно, что чьи-то холодные когти выпивались в ветхие стены часовни… Не обращал уже козак на возгласы Марии. Зажмурил он глаза, читая заговоры и молитвы и было видно: сам едва живой. Мария ощутила вдруг себя одной, одной-одинешенькой, словно в могиле. Неужто ж не спасет Тиберий родненький, неужто же церквушка похоронит их навек? Вот уж руки панночки к ней тянутся, и чует ведь чертовка, чует страх девичий! А Тиберий и сам словно бы врос в пол. Слышно, как зубы его стучат, уж совсем невмоготу читать молитвы! «О, Господи, да пощади же ты Тиберия, не по силам ж ведьма лютая ему, О, Господи, да если сыщется на свете тот, кто найдет управу на тварей этих, клянусь, я век ему молиться буду даже после смерти!» — шептала Мария. И заныло вдруг девичье сердце, захотелось так кого-то сильного, большого, кто б укрыл обьятьями своими от ужаса несметного сего. Отворились вдруг старые окна часовни и вихрь задул во мгновенье все свечи, двери сорвались с петель, зазвенели осколки стекла. Лепестки крапивы, ухват, обереги, опечина… — вверх подняло все и закружилось в диком ветре. Тиберий лишь крестился и читал молитвы невпопад… Нечисть крыльями махала звонко и уж почти цепляла волосы Марии. — Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки! — прошипела панночка во тьме. Вмиг вся нечисть скопилась в огромный пузырь и тянула когти вниз, прямо к заветному белому кругу. Едва ль жива уже была Мария… — Ступайте за Вием! — послышался голос трупа. Где-то там, за хутором протяжно взвыли волки, послышались тяжелые шаги и оказался в церкви дюжий косолапый человек с огромным седым чубом. Едва ли зашел он на крыльцо, как белый круг вдруг стал сужаться. И где-то там, уж в брежжущем рассвете вдруг раздался петушиный крик. — Вытолкни ее! Скорей же! Ты оставишь место для себя, — прям над самом ухом прошипела панночка. И едва Тиберий глянул на нее, на дивную смертельную красу, так и толкнул Марию вон из круга. Круг сужался с страшной силой, и вот уже почти что рука панночки схватила богослова, но вот третий петушиный крик — и ринулася нечисть прочь из церкви. А Мария так и осталась лежать бездыханной, покуда в церковь не пришел священник и не разнеслася весть о смерти дивчины. Впрочем, кому до нее и делов-то тут было… Но всяк надеется на то, что Маша стала ближе к Господу и Ангелам. А Тиберий, говорят теперь, блаженным сделался, в страшных снах теперь приходит к нему панночка, да вот правда ль то — известно только Богу.

***

Заслышал тысячник о смерти дивчины, да усмехнулся в седые усы. Отмстила доченька Тиберию, вот только ж мало вельможьему пану! За чтение теперь он обещал гору червонцев, да и несмотря на слухи лютые, был ж еще один умелец, что решился провести в часовне ночь. Но и он не вернулся под утро живым. Да стали понимать-то люди: чай не чисто ведь тут дело... Уж понял тысячник, что не видать дочурке больше жертв, уж священника хотел позвать на следующее утро, да тут сам батюшка пришел на панский двор. По виду он был крепок и хорош собой — сразу поймешь, что из рода козачьего будет, а ряса черная и волосы до плеч не давали ошибиться в том, что он — священник. Во взгляде, хоть и жизнь читалась непростая, не было усталости и гнета бытия, наоборот, его лицо как будто излучало свет — видно: батюшка весецело любит Господа. Козак проводил его в светлицу тысячника. — Вельможий пан, позвольте мне сегодня отчитать по дочери вашей, — уверенно и твердо молвил незнакомец.