Стихии и сомнения

      Последующие дней десять выдались для Островов одним большим испытанием на прочность — ливни и ураганы, оползни и лавины, взрывы и пожары, и другие стихийные бедствия обрушились на нашу многострадальную страну одно за другим, порождая панику и отчаяние как у маглов, так и магов. Какой-то урод пустил слух о приближающимся конце света, и теперь, по словам Мионы, средства массовой информации постоянно мусолили эту тему, обсасывая со всех сторон, усиливая и без того истерическое настроение среди маглов. Они кидались во все крайности, кто во что горазд: сметая продукты и товары первой необходимости с прилавков магазинов, массово валя в церкви и секты, отмаливая свои грехи или же пускаясь во все тяжкие. Все, кто мог, вообще умотали на континент, подальше от бед Родины, желая остаться в живых.       Миона плакала, засыпая на руках пасмурного от бессилия и в открытую проклинающего наше противостояние с магией Виктора, часто просыпалась по ночам с криками от очередного приснившегося кошмара и буквально прописалась в библиотеке на площади Гриммо, не давая себе отдыха, что ещё больше злило её мужа.       Гарри замыкался в себе с каждым днём всё больше, оттаивая только в присутствии Джин, частенько утыкаясь носом в её пока ещё плоский живот и только тогда решаясь на улыбку. О чём он думал, наверняка знала только моя сестрёнка, тоже почти переставшая улыбаться.       Мы же с Драко трахались как одержимые, используя всё свободное время, чтобы оказаться ближе друг к другу, делясь болью и надеждой на то, что когда-нибудь кошмар закончится, и жизнь снова войдёт в свою колею. Для меня это было так же надеждой на чудо, о чём я ему не говорил. Мы вообще, встречаясь, почти не разговаривали, ибо ничего нового сообщить друг другу не могли, а всё остальное было настолько очевидным, что ни я, ни он не видели смысла сотрясать воздух. Зачем? Вместо разговоров, мы с каким-то странным, всевозрастающим отчаянием цеплялись один за другого, молча прося не отпускать, ибо жить по одиночке с каждым днём становилось невыносимее. Если бы это с какой-то радости стало возможным — я с радостью бы остановил время ради наших ненормальных, больных отношений, почти не приносящих чувства удовлетворения.       Впрочем, молчали мы далеко не всегда, и в один «прекрасный» момент он, одеваясь, сообщил мне, что Астория беременна, ввергая меня этой новостью в пучину отчаяния. Эгоистично? Возможно. Но он же верный, пусть даже верность у него весьма своеобразная, а это значит, что теперь, когда его супруга носит под сердцем его ребёнка, будущего наследника рода, пришёл конец нашему горькому, неправильному, в чём-то даже ущербному счастью. Беременность… Дети… Миона, Джин и вот теперь Астория. Захотелось истерически рассмеяться в лицо настороженно поглядывающему на меня, надевающему штаны Хорьку, но я сдержался и, вымученно улыбнувшись, сказал:       — Поздравляю.       — Рон, ты ведь всё сам понимаешь, верно? — с надеждой спросил он. Ты моя больная, ненормальная страсть и зависимость. Ты мой наркотик, Малфой.       Я всё-таки не удержался и сумасшедше, почти искренне рассмеялся, чувствуя огромную усталость, бетонной плитой лежащую на моих плечах, придавливая меня к земле. На что я вообще надеялся, связываясь с ним, идиот эдакий?! Ведь Малфой всегда остаётся Малфоем и никогда не пойдёт против интересов рода, воли главы, даже если любит. Любит… А ведь я так и не услышал от него ни одного признания в любви за всё это время. Так любит ли он меня вообще, или всё, что между нами было — некая одержимость и его маленькая, непонятная мне блажь? Больно. Да, наивно до невозможности, отчасти смешно, и просто невероятно больно. Я идиот. Самый настоящий идиот. Знал же за собой такое качество, как неумение отпускать любимых людей, и всё равно позволил дать волю чувствам и желанию попробовать быть с ним.       — Да, Драко, я всё понимаю.       Видеть, как он в очередной раз уходит, оставляя меня в полном раздрае, не было никаких сил, и я нырнул в штаны, схватил волшебную палочку и аппарировал, куда глаза глядят, босой и полуголый, не слушая встревоженного восклицания своего любовника.       Глаза, как-то ни странно, глядели в сторону Стоунхенджа, а ведь я совсем не думал об этих вратах древних магов, сбегая подальше от него, от самого себя, от новой боли и очередного разочарования в жизни. Несмотря, на, вроде как, полное осознание, что вдвоём нам не бывать, ибо он никогда не рискнёт всем ради непонятно чего, я всё-таки слишком многого ждал, глупо надеясь на невозможное чудо, и теперь мучаюсь похмельем.       — Силы! Хоть бы закончилось всё поскорее, так или иначе! — взмолился я, глядя в тёмное звёздное небо, подмигивающее мне тысячью неведомых далёких солнц. Наверное, миров тоже бесконечное количество вариаций, как звёзд на небе, и в каком-то из них я свободен от зависимости от белобрысого Хорька и, может быть, даже счастлив. Как бы мне хотелось быть свободным здесь! Ну почему, почему из множества ведьм и магов мне оказался нужен именно тот, кто точно никогда не будет моим полностью?! Я же страшный собственник и по-другому любить не умею — мне надо все, сразу и навсегда.       А ещё, мне просто безумно жаль Миону, так сильно переживающую любые перемены к худшему. Наверное, чувство ответственности и опека над нею осталось во мне с тех пор, как мы встречались, и теперь изредка прорезается в желании защищать её от бед. Её, глубоко беременную женщину, за что мучить всеми этими постоянными встрясками и волнениями? Она же скоро родит на стихийном выбросе, не выдержав напряжения!       Миона, Джин, Астория… Словно сама судьба смеётся надо мной!       С востока уже начинали подкрадываться серые сумерки, одну за другой гася алмазы звёзд, когда рядом со мной раздался хлопок аппарации, и повеяло ледяной яростью, по которой не узнать Драко очень сложно. Я с усмешкой резко обернулся и ушел от линии столкновения с его кулаком.       — Ублюдок рыжий! Эгоист сраный!       — Меня родили, состоя в законном браке, — насмешливо фыркнул я, понимая, что он волновался обо мне настолько, чтобы потратить эти два часа, которые я жаловался небесам на свою жизнь, на поиски. Вот только почему, когда я не очень хорошо поступаю по отношению к нему — я эгоист и ублюдок, а когда наоборот — это в порядке вещей?       — И что это изменило?       — Взаимно. Чем ты лучше меня, Драко Малфой?       — Как бы я хотел тебя не знать, Рон! Хотел бы, чтобы тебя в моей жизни не было! — в сердцах выкрикнул он. Больно? А ты хотел чего-то другого? Неужели ты и в самом деле думал, что чувства можно так просто откинуть, как ненужный элемент, и забыть о них? Когда-то не так давно я тоже был таким же самоуверенным болваном, считающим, что смогу всё. Не смог, хотя целый год отрицал, что мне нужен именно ты, только ты и никто больше.       — Правда? — улыбнулся я, буквально кожей ощущая мощь древних камней, его яростное отчаяние и собственную опустошённость. Нам нужно, просто необходимо вырваться из этого порочного круга, в котором мы оба оказались благодаря испытаниям стихий и своей неспособности принять окончательное решение. Как бы мне хотелось вернуться назад и быть по-прежнему уверенным в том, что я именно ненавижу его, облившего меня помоями с ног до головы утром после Миониной свадьбы, как мы проснулись в одной постели. Вот только переживать уже пережитое заново… Нет, тут уж увольте!       — Ты же тоже это чувствуешь. Ну давай, скажи нет, солги мне! Смелее, Рон!       — Я тебя ненавижу любить. Ты это хотел услышать, Драко? Любить тебя — всё равно, что любить нож, вскрывающий грудную клетку — так же больно и бессмысленно. Возможно, я эгоист. Возможно, спорить не стану, но я хочу нормальных человеческих отношений, которых ты мне дать не можешь, из-за своего драклого долга перед родом. Я хочу взаимности, хочу семью, хочу называть тебя своим с полным на то правом, в конце концов!       — Ты слишком многого хочешь, — почти прошептал он, глядя мне в глаза и отступая на шаг. — Ты с самого начала знал, что род для меня превыше всего, а теперь высказываешь какие-то претензии. Почему нельзя принять всё как есть и не требовать от меня больше, чем я могу дать?!       — То есть, ничего? Мы же с тобой какие-то несколько часов назад расстались окончательно и бесповоротно. ЭТО ты мне предлагаешь принять и не требовать большего? Или я чего-то не понимаю?       — Рон…       — Да, я Рон, — оборвал его я. — И что дальше, Драко?       — Да катись ты в бездну! — сорвался он в наигранную злость, заворачиваясь в неё, как в мантию. — Мне надоели твои постоянные претензии и требования! Я тебе, дементор зацелуй, ничего не должен! Ясно?       От его слов мне стало смешно до истерики: мы оба эгоисты до мозга костей и оба же не умеем любить, как ни хочется этого признавать, вот и тянем каждый одеяло в свою сторону, не желая уступать друг другу ни в чём.       Я стоял и ржал над нашей неразрешимой, пока мы не научимся слушать не только себя, ситуацией, когда раздались хлопки аппараций и недоумевающие восклицания друзей. Странно, но в этот миг стало почти не больно, и на сердце трепыхалось предчувствие долгожданных перемен и последнего испытания. На прочность? На человечность ли? Выбор.       — Рон, ты всё-таки сошёл с ума? — спокойно поинтересовалась у меня Миона, подходя и бесстрашно обнимая. Я усилием воли подавил очередной смешок и обнял подругу в ответ.       — Ну что ты! Пока ещё не совсем.       — Смотрите, камни светятся! — воскликнул Гарри, привлекая наше внимание.       Камни светились красиво, брусничным светом зари, занимающейся на востоке, и каждый из нас ощутил дуновение, словно приветствие родной стихии, а потом в центре Стоунхенджа образовалась чёрная воронка в никуда, по краю которой поплыли слова. Магия бросит Вызов самым достойным людям — Выбрав судьбой, кто верит в жизни слепое чудо. Вызов приняли люди — надо за мир бороться. Силы… Стихии… Солнца свет отражён в колодце. Двое примут стихию, двое её отринут — Кто-то себе не верит, кто-то не верит Силе. Магию не обманешь: жертвы она желает — Миру ценой смиренья станет душа живая. Честно играем, люди? В сердце своё взгляните. Кто из вас станет Жертвой, алой Победы нитью?       Жертва… Почему мир всегда требует жертвенности от одних людей, чтобы жили другие? Кто именно из нас должен на этот раз пожертвовать своей жизнью, своим возможным счастьем, ради родных и чужих людей, ради мира и спокойствия многих? Кто решится?       Я посмотрел на других Повелителей стихий по очереди в тайной надежде, что всё решится без меня, встречая слёзы в карих глазах, мрачную решимость в зелёных и отчаяние в серых.       — Будем тянуть жребий? — нервно фыркнул я, чувствуя, что стать жертвой в этот раз решиться не может никто из нас, а выбор необходимо сделать до полного рассвета. Железно надо, иначе умереть придётся всем.       — Рон, не шути так! — почти взмолилась Гермиона, утыкаясь носом мне в грудь.       Она — жертва? Беременная на последнем сроке женщина, которая не сегодня-завтра родит, должна жертвовать собой и своим не рождённым ребёнком, чтобы мы, здоровые молодые парни жили дальше? Да если мы спрячемся за её спиной и ничего не сделаем, чтобы спасти — мы себя уважать перестанем. А зачем тогда вообще жить, каждый день чувствуя себя дерьмом, зная, что твоя жизнь куплена жизнями тех, кого по чести ты должен был защищать — женщины и ребёнка?       — Прости, Миона, — попросил я подругу, глядя по пушистым каштановым волосам, переглядываясь с парнями и отстраняясь. Жертвовать ей не согласен никто, значит, выбирать будущую жертву будем среди нас троих. Гарри, Драко и я.       — Мальчики?       — Прости, Гермиона, но выбор должен быть сделан, — отрицательно покачал головой Гарри. — Жребий?       — Жребий, — согласился Драко, закусив до крови нижнюю губу. Я нервно икнул, решая про себя уравнение с тремя неизвестными: кто же? Кем именно из нас можно пожертвовать?       Гарри? Он уже жертвовал собой однажды, умирал и воскресал во имя победы правого дела, и если кому может и улыбнуться леди Удача, так это ему. С другой стороны, требовать от него снова совершить подвиг — будет невероятным сволочизмом по отношению к нему: он и так, после своего невероятного воскрешения, целый год находился в тяжелейшей депрессии, из которой тяжелейшим трудом его удалось вытащить Джин. Друг не заслуживает такого потребительского отношения к себе, равно как и моя беременная сестрёнка достойна живого мужа. Она вряд ли когда-нибудь сумеет мне простить, если в приступе собственной трусости и эгоизма я оставлю её малыша без отца.       Драко? Сволочь ты моя белобрысая, бесконечно, собственнически любимая! Я не умею любить на расстоянии, а сближение для него неприемлемо, ибо долг перед родом исключает возможность жизни для себя. Правила, кодекс рода, обязанности Наследника, а потом и главы… Он никогда не станет моим полностью, из-за чего мы будем ссориться, ругаться, обвиняя друг друга во всех грехах, расставаться и сходиться снова, не в силах вычеркнуть один другого из жизни навсегда. Через это я в какой-то мере уже проходил с Терри — больше не хочу. Мне хватило. Я эгоистично хочу любить своего Хорька, а не ненавидеть его до звёздочек перед глазами, не имея сил отказаться от него, как от очередной дозы магловского наркотика. Он назвал меня эгоистичным ублюдком, когда я не смог принять его решение расстаться, а я перед этим просил силы о переменах.       Пожертвовать им? Или поступить по-настоящему эгоистично и сбежать от него в другую реальность? Ведь у него здесь жена, будущий ребёнок, род, а у меня только он. Не мой. Чего мне бесконечно мало.       Я? Это будет настолько трусливо, настолько несвойственно мне после победы над Волдемортом, когда я сделал переоценку жизненных ценностей, что никто ничего не поймёт и решат, что я поступил, как истинный герой, жертвуя собой и спасая их поистине бесценные жизни.       Я рассмеялся снова, встречаясь с облегчением в серых глазах Драко, уже понявшего, ЧТО я решил, подошёл к Гарри, заключил его в крепкие объятия, похлопывая по спине, и сказал:       — Отбой, герой. Нынче моя очередь на глупости. Проследи за ними всеми, хорошо?       — Рон… — неуверенно начал было друг, схватив меня за руку, пытаясь найти этому уравнению другое решение. Решение, как назло, не находилось, заставляя его чувствовать себя беспомощным. — Рон…       — Я устал, Гарри, просто устал. Пусти.       Рука Гарри разжалась, отпуская, и я, ощущая себя впервые за долгое время на удивление легко и свободно, побежал к воронке, мгновенно ставшую огненной, радостно приветствуя меня, как старого друга.       А где-то далеко, теперь уже в прошлой жизни, надрывно закричала от боли женщина…