Salvation

Я умер. Я долго не мог найти подходящих слов, которыми я мог бы описать это, но теперь, убедившись, что ни одно из множества понятий, которые я знал, не может описать моё состояние, я, наконец, определил, что наиболее точное состояние связано именно со смертью. Я умер два года назад, в июле месяце. Я умер в ту же секунду, что и Митч. Когда я ещё видел на экране биение его сердца, но мне казалось, что я вижу своё. Да нет же, оно было одно-единственное, оно было нашим. И я помню, как в моих ушах зазвенел пронзительный звук, означавший только одно: его больше нет. И меня тоже нет. Я иссох, покрылся пылью и потерялся в пространстве. Стал живым мертвецом. И, если честно, я до сих пор не могу понять, почему я всё ещё дышу, хожу на работу, пью кофе по утрам, разговариваю с людьми… Почему я до сих пор жив? Я открыл ворота и разблокировал машину. Сегодня я должен был поехать в наш старый дом и забрать оставшиеся в нём вещи. Зачем мне забирать оттуда вещи? А затем, что я его продаю. Да, именно, продаю. Я очень долгое время не мог решиться на этот поступок, но сейчас, сегодня, я это сделал. Теперь осталось только вывезти из него всё то, что никак не пригодится новому владельцу. Это решение далось мне нелегко, я не мог просто взять и распрощаться с нашим домом. Я помню, как мы только въехали в него, я помню каждый праздник, который освещал нашу гостиную, и сейчас мне кажется, что я помню каждый обычный день, который мы проводили вместе, в стенах этого дома. Друзья говорили мне: «Скотт, не держи этот дом. Его больше нет, не держи». Они всячески пытались уговорить меня не возвращаться туда и поскорее продать. Сейчас я понимаю, что, возможно, они были правы, но тогда я напрочь отказывался от этой затеи и жутко злился, когда речь заходила о доме. За моей спиной послышались шаги. Я прислушался и развернулся. Светлые волосы казались совсем белыми из-за яркого солнца, которое озаряло это утро. Черные джинсы с дырками на коленях и светлая длинная рубашка. Так сегодня выглядела Кендисс. Она была моим одним из самых близких друзей и таким же одним из самых близких друзей Митча. Сегодня она должна была поехать вместе со мной, чтобы помочь выгрузить все вещи. На самом деле я вообще не должен был никуда ехать сегодня, меня никто не хотел отпускать, но я настаивал на этом. Всё-таки сейчас этот дом полностью принадлежит мне, продаю его я и имею полное право быть там. Волей не волей, но крик моей души был услышан, и сегодня я еду туда вместе с Кендисс. Хоть я и получил одобрение на поездку от родных и друзей, но только не в гордом одиночестве, а вместе с кем-то, кто мог бы помочь мне всё погрузить в машину или вовремя увезти прочь, если на меня вдруг нахлынут сильные воспоминания. С минуту я стоял и разглядывал девушку. Её алые, накрашенные ярко-красной помадой губы расплылись в нежной и доброй улыбке. ― Привет, проказник. ― Она крепко обняла меня. ― Доброе утро, Кендисс. Хотя, какого черта оно доброе? ― Я принесла ещё пару коробок, если нам твоих не хватит. Кто знает, сколько нам придется с собой увезти. ― Девушка обошла машину с другой стороны и кинула коробки в багажник. ― Ну что, поехали? ― Да. ― Я сел за руль и выпрямился. Завёл машину, и она тронулась с места. Всю дорогу я думал только о том, каково будет моё состояние, когда мы туда приедем. Я и так чувствовал, как ко мне приливает тяжесть, пока мы ехали, а когда я начал узнавать уже хорошо знакомые мне места и повороты, так вообще залился свинцом. Когда же мы остановились у ворот дома, я понял, что на некоторое время задержал дыхание. Кендисс смотрела на меня с такой внимательностью, что мне стало не по себе. Она словно глазами говорила: «Зря ты сюда приехал». Мы вышли из машины. И мне казалось, что если бы я мог соединить все чувства в единое целое, которые я испытывал за свою жизнь, то сила этих чувств вместе взятых была бы ничтожна по сравнению с тем, что я испытывал в эти несколько минут. Наш дом. Он ничуть не изменился с того времени, только сейчас он выглядел безжизненным и застывшим. Кое-где на серой каменной стене местами разложил свои кудрявые ветки виноград. Они ползли вдоль изломанных вертикальных трещин. В некоторых местах они даже уже высохли. Причем засохли они в таких же искривленных формах, как и трещины, словно они хотели сравняться с серым камнем. Я медленно приближался к веранде. Кендисс шла прямо за мной и несла в руках коробки. Ступив на дубовый пол, я никак не мог отделаться от гнетущего и туманного предчувствия, что мне не суждено больше увидеть его здесь. Я не увижу его, сидящего на этой веранде и читающего книгу. Не увижу, как он улыбается мне и предлагает сесть рядом с ним. Я остановился в прихожей, а Кендисс обошла меня и поставила коробки на пол. Я наблюдал, как она откашливается от пыли, раздвигает шторы и открывает повсюду окна, чтобы впустить немного свежего воздуха. Первое, что я заметил, когда вошёл в гостиную, ― так это то, что вся мебель в ней потускнела, стены омертвели, вся комната веяла холодом. Или мне так кажется? Конечно, кажется. Я же запомнил это место совершенно другим. Живым. Меня вдруг посетило странное чувство, будто меня кто-то ждал наверху, чье-то нетерпеливое и ненасытное желание меня увидеть. Он желал меня увидеть. И я хотел того же, и никак не мог уяснить себе, что это иллюзия, его там нет. Но мне совершенно не хотелось так думать, и, даже зная, что я не увижу его там, я всё равно продолжал верить в эту маленькую несбыточную надежду. Я поднялся, наконец, почти до самого верха, ухватился правой рукой за перила, и через несколько секунд я был уже там. В какой-то момент мне показалось, что старые перила сломались, опора исчезла из-под моих пальцев и тогда я с невероятной скоростью стал падать вниз, ударяясь телом о деревянные ступени. Я моргнул пару раз и вновь очутился на втором этаже, прямо перед его комнатой. Нашей комнатой. Я никогда не думал, что эти чувства – одиночество и тревогу – можно испытывать не только духовно, но и всем телом. И хоть я был ещё жив и на моей коже не было ни единой царапины, я всё равно чувствовал, как что-то бьёт меня изнутри. Где-то под моей грудью билась птица, которая стремилась вырваться наружу и разорвать меня. Она клевала меня, резала крыльями и казалось, оставляла внутри множество кровавых ран. Они горели, разливались по всему телу и не давали сделать ни шагу. Всё тело мгновенно парализовалось. Несколько минут я просто смотрел на дверь. С одной стороны, мне совершенно не хотелось её открывать, совершенно не хотелось видеть всё то, что в ней осталось с того времени. Но, с другой стороны, я чувствовал равнодушие ко всему в этом доме, но не полное. Оно было поверхностным, будто покрывало тонкой оболочкой моё тело, и, если я сейчас открою дверь в нашу комнату, эта оболочка разорвется и выпустит всё то, что накопилось во мне за эти два года. С того времени я просто перестал принадлежать самому себе и принимал лишь наружное и незначительное участие в том, что со мной происходило: мне было глубоко равнодушно всё, что меня окружало, хотя порой это были достаточно значительные события. Но я знал об их существовании только поверхностно и никак не мог проникнуться в них по-настоящему. От меня осталась только внешняя оболочка, которая просто дополняла собой пустой стул на Дне рождения матери, или кровать, в которой я когда-то спал, или место за столом на свадьбе моей старшей сестры. Когда я оставался один и мне ни кто не мешал погрузиться в себя, мне зачастую казалось, что мне не хватает сил для какого-то большого рывка, последнего усилия, вследствие которого моя жизнь изменится, всё станет видеться по-новому, без единого намёка на старое. Но мне никогда не удавалось его сделать и даже понять, что именно меня ждёт после этого. Никакой ясной цели мне не представлялось, и я перестал думать об этом и искать её. Мои пальцы коснулись холодной латунной дверной ручки, я крепко сжал её в руке и повернул. Дверь с тонким скрипом отворилась, являя мне мертво-сиреневую комнату. Шторы были задвинуты и оставляли одну-единственную щелочку, через которую солнце впускало свет. Он ровной линией проходил через подоконник на пол, обличая собой всю пыль, которая кружилась и сыпалась мельчайшими хлопьями, словно снег. Я сделал неосознанный глубокий вдох и почувствовал в нём все дни, все те короткие моменты, которые проходили в этой комнате. Я провёл рукой по шкафу, с него посыпалась пыль. ― Зачем ты купил ещё одну кофту? У тебя и так весь шкаф заполнен десятью такими же кофтами. ― Вообще-то не десятью, и мне это нужно. Она осенняя, у меня такой нет, Скотт. ― Ты собираешься скупать каждую вещь, которой у тебя нет в гардеробе? ― Дай-ка подумать. Да, собираюсь. Митч любил осень. В это время года он мог надевать все свои любимые свитера, курточки, кофточки, сапожки, всё-всё, на что у него только загорались глаза в магазинах. К слову, ходить с ним по магазинам было той ещё пыткой. Но сейчас я бы многое отдал, чтобы вернуть эти дни назад. ― Скотт? Я почувствовал, как Кендисс положила свою руку на моё плечо. Я развернулся к девушке лицом. В её глазах ясно читалось беспокойство. Конечно, она переживает за меня. До того момента, как она пришла, я словно растворился в пространстве и прекратил на несколько минут существовать. Пустил воспоминания в это место, и сам стал частью его. Кендисс вернула меня обратно в реальный мир. ― Я принесла тебе коробки, ― продолжила она и ненадолго замолчала. ― Хочешь, я сама всё здесь соберу? ― Нет, Кендисс, спасибо, я правда могу справиться с этим сам. ― Я натянул на себя улыбку, чтобы хоть как-то доказать ей, что я чувствую себя вполне нормально. ― Серьёзно, я в состоянии собрать все вещи в коробку. ― Ладно, ― она вышла из комнаты, ― если что, я на кухне. Зови, если буду нужна. ― Хорошо. Сделав резкий выдох, я принялся собирать вещи. Начал я с комода: упаковал лампу, несколько книг, пару пакетов с купленными, но до сих пор не использованными вещами. В основном это были какие-то крема, лаки для волос, всякие гели для лица и тела. Проще говоря, всё то, чем так любил пользоваться Митчи. Я удивился, как быстро расправился с комодом, и даже не помнил, как складывал все эти вещи в коробку. В том же темпе я вычистил и шкаф. Хоть вещей там осталось немного и некоторые из них даже принадлежали мне. Когда я начал разбирать книжную полку, я на несколько секунд задержал в руках мягкую розовую игрушку ― альпаку. Эту игрушку подарил ему я. Она не была подарком в честь какой-то годовщины или Дня рождения, я подарил её просто так. В один будний день я зашёл в магазин и решил, что куплю ему розовую ламу. Приятные, но колючие для сердца воспоминания. Я положил игрушку рядом с колонками и продолжил разбирать полку дальше. В коробку полетели книги, наушники и какие-то папки с нотами. Похоже, это было всё. Я ещё раз оглядел всю комнату, чтобы убедиться, что я ничего не пропустил. Вдруг между шторами я заметил цветочный горшок. Я вспомнил, что там когда-то рос апельсин ― единственное растение в нашей комнате, за которым мы пытались ухаживать. Но получалось это у нас не очень хорошо. Мы его посадили в тот же самый день, когда только въехали в этот дом. Я подошёл ближе и увидел, что листики уже пожелтели, завяли и отвалились. Какое-то время я просто смотрел на апельсин и бездействовал. Затем я всё-таки взял маленькую лейку, которая тоже стояла на подоконнике, и полил растение. Я помню, как Митч злился на меня за то, что я никогда не поливаю наш апельсин. Наверное, он и сейчас продолжает из-за этого злиться, когда цветок уже погиб. Я обеими руками взял горшок и поставил его рядом с коробками. Заберу его с собой. Вот теперь всё. Я ещё раз окинул взором комнату, как бы прощаясь с ней, но здесь мой взгляд вновь застыл на подоконнике. Я нахмурился и снова подошёл к окну. На подоконнике лежал аккуратный белый конверт. Я мог поклясться, что раньше его там не было. Наверное, он лежал под цветочным горшком. Точно под ним, потому что сейчас на конверте было несколько капель от воды, которой я полил апельсин. Я взял конверт в руки. На задней стороне печатными буквами было написано «For: Scott Hoying». От кого оно? ― Кендисс. ― Уже спустившись вниз вместе с коробками, я позвал подругу. Кендисс тоже собрала все вещи и потихоньку относила их в машину. ― Скажи, а новый владелец уже смотрел дом? ― Да, смотрел. ― Девушка взяла следующую коробку и пошла к выходу. ― Весь? Я имею в виду, комнаты он тоже смотрел? ― В основном все вопросы мы решали сидя на кухне, но комнаты мы ему тоже показывали. ― Кендисс всё дальше отдалялась, и из-за этого ей приходилось буквально кричать в дом. ― Его зовут Райан, если ты вдруг забыл. Очень славный… ― я услышал, как она с грохотом поставила коробку в багажник, ― парень. А почему ты спрашиваешь? Что-то не так? ― Нет-нет, всё нормально, ― затараторил я, вытаскивая конверт из кармана. ― Всё в полном порядке. Я разорвал конверт и вытащил сложенный листок бумаги. Черной гелиевой ручкой были выведены аккуратные прописные буквы. И почерк… Моё сердце пропустило удар, когда я узнал, кому принадлежит этот почерк. Сомнений не было, это письмо написал Митч. Я медленно опустился на диван и начал читать: «Здравствуй, Скотт,       Я пишу тебе с полной уверенностью, что мы больше никогда не увидимся, но это не значит, что мы больше не будем вместе. Если я не ошибся в своих расчетах, то ты должен был найти это письмо в нашем доме после того, как я умру. Никогда бы не подумал, что я когда-нибудь скажу так о себе. Скажу, что я умру. Ты знаешь, мне так странно и непривычно думать о том, что меня скоро не станет. И ещё более непривычно думать, что ты сейчас читаешь это письмо, а меня и нет совсем. Мне почему-то хочется смеяться и плакать одновременно. Это странно? Наверное, странно, но, ты знаешь, я совершенно этого не боюсь. Единственное, что меня волнует, ― это только ты, Скотт.       Я уже очень долгое время сижу над этим письмом, в поисках слов, которые могли бы донести мои настоящие чувства к тебе. И сейчас я понимаю, что таких слов мне никак не подобрать. Нет таких слов, которые могли бы описать то, как сильно я тебя люблю. Эти три слова бессильны выразить количество любви, что я чувствую к тебе. И мне очень жаль, невыносимо жаль, что оставляю тебя. И всё, что я не успел тебе сказать при жизни, я хочу оставить на листке бумаги.       Я скучаю по тебе каждый день, и даже сейчас, когда знаю, что ты находишься на первом этаже, а я лежу здесь, в нашей спальне. Я знаю, что ты скоро придёшь сюда и ляжешь рядом со мной. Мне кажется, что даже в этот момент я буду скучать по тебе. Даже так, зная, что ты здесь, рядом со мной, я буду всё равно скучать.       Глубоко в моём сердце остались воспоминания о прошедших днях, месяцах, годах… Передо мной всплывают картинки нашего детства, нашей первой встречи, наших прогулок. Мне кажется, что я помню абсолютно всё, и очень боюсь забыть. Я помню те дни, когда мы ещё не открылись друг другу, и я считал тебя просто своим хорошим другом. Было время, когда я каждый раз перед сном думал, что когда-нибудь я найду человека, который сможет понять меня так, как это делаешь ты. И я нашёл тебя. Мне и не надо было искать, ты всегда был рядом со мной, но понял я это слишком поздно.       Скотт, это не единственное моё письмо, которое я оставил тебе. Если ты у меня действительно умный мальчик и образованный (как ты однажды мне гордо заявил), то сможешь найти и остальные. В них я постараюсь быть более содержательным.       Через неделю мы едем в дом моих родителей. Я, конечно, не понимаю почему, но вещи ты стал собирать уже сейчас. Может быть, это и правильно.       Техас. Я скучаю по нему. Я скучаю по тем местам, где мы любили гулять. Помнишь тот лесопарк недалеко от нашего дома? Я хочу туда вернуться. Если пройти чуть дальше, там, где заканчиваются асфальтированные дорожки, можно подумать, что ты находишься в настоящем лесу. Весной там особенно красиво. Сходи туда. Пройдись по тем местам, по которым мы когда-то гуляли вдвоем. Навести моих родителей. Майк и Нэл всегда очень рады тебя видеть.       Увидимся в следующем письме,

Твой Митч. 20 апреля, воскресенье.

P.S.: Я очень, очень сильно тебя люблю». Во мне что-то перевернулось, закрутилось, завертелось. Я ещё раз прочитал письмо, вчитываясь в каждое слово, которое было в нём. Я почувствовал, как ко мне приливает энергия, неизвестно откуда бравшая себе силу. «Я сейчас же еду в Техас», ― подумал я.