Salvation

Я довёз Кендисс до дома, а потом поехал к себе. Левой рукой я пытался открыть дверь ключом, а правой ― удержать тяжелые коробки, которые лавировали в разные стороны. Наконец, мне это удалось. Я локтем нажал на ручку и открыл дверь спиной. Оставив коробки в прихожей, я сразу же направился в ванную, в душ. Включил кран и, закрыв глаза, подставил голову под поток прохладной воды. Оставшись один, я задумался ― сначала бесцельно и созерцательно, потом в этом аморфном движении мыслей стали проявляться более определенные и ясные очертания, и я начал вспоминать, что было два года тому назад. Сейчас было холодно, тогда было тепло, и тогда я старался оставаться дома подольше, сейчас же я его навсегда покинул. Я осознал, что за эти два года я полностью изменился, стал жить по-другому. Здесь мне стало страшно представлять, что думали мои родные и друзья. Многие из них стали реже со мной общаться. Почему-то я заметил это только сейчас. Наверное, потому, что я сам не стремился к общению с ними. Я не слышал их и совершенно не хотел слышать, ушёл в себя и думал только о своём. Я думал лишь о том вечере, который я провёл в больнице, в палате, где лежал Митч. Я видел его чуть прикрытые, уставшие, измученные глаза. Они не отрываясь смотрели только на меня, а я смотрел в них. Мне казалось, что с каждым его сухим выдохом он становится ещё бледнее, чем он есть. Я со всей нежностью гладил его по руке, к которой было прикреплено множество трубочек, и по голове, на которой не осталось ни единого волоса. Впоследствии я постоянно видел одну и ту же картину в своих снах. Я видел одни лишь карие глаза, в которых было скоплено столько боли и отчаяния от этой непереносимой пытки, что ничего уже изменить нельзя, и единственное, что можно сделать ― так это прийти к полному смирению. Страшно. Очень страшно видеть, как на твоих глазах умирает человек, которого ты любишь, и ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить это. Таково было моё воспоминание о смерти, после которой, непонятным образом, я продолжал существовать, если ещё допустить, что я все же остался самим собой. Возвращаясь ко снам, я ещё помню, что мне неоднократно снилось, что я откуда-то падаю. Причем совершенно неважно, что это было: скала, крыша или просто открытое пространство, без всякого намёка на что-то земное, я всегда падал вниз спиной и никогда не видел, куда именно я падаю. Знаю только, что я ничего не мог там разглядеть. Значит, я падал в темноту. С этим я ничего не мог поделать, не мог за что-то ухватиться, чтобы прекратить это падение, не мог остановить время, и я даже не старался что-либо предпринять, потому что человеку, которым я существовал во сне, было всё равно. Ему так и хотелось всё падать и падать. И сейчас я чувствовал, как падаю куда-то в неизвестность. Я резко распахнул глаза и закашлялся ― вода попала в горло. Довольно неприятное ощущение. Я уже давно привык к таким припадкам моего душевного состояния и к тому, что у меня, собственно, и оставалось от моего собственного сознания, в этом маленьком и глухом пространстве, которое временами почти прекращало существовать, но в нём же всё-таки и заключался тот предполагаемый большой рывок, последнее усилие, после которого моя жизнь могла бы круто измениться. Но опять же, никакой ясной цели мне не представлялось, и я не имел ни малейшего понятия, что именно я должен сделать, чтобы открыть эту дверь, за которой скрывалось моё новое существование или же наоборот ― моя погибель. Я почувствовал себя настолько усталым, что решил прекратить эти бесплодные поиски и размышления. В конце концов, сейчас это не имело особенного значения. Я дошёл до своей комнаты, побуждаемый одним единственным желанием ― лечь, заснуть и забыться. Когда я уже оказался в постели, была глубокая ночь. У меня было открыто окно, на улице слышались редкие шаги, затем ветер с силой хлопнул окном, но я не вздрогнул, а лишь моргнул глазами. Как бы мне ни хотелось заснуть, я не мог просто так взять, закрыть глаза и погрузиться в сон. Я думал о письме, которое нашёл этим утром на поддоннике в нашей комнате. Подумать только, он оставил мне письмо, и не одно. Я с нетерпением ждал того момента, когда у меня в руках окажется следующее. Иногда во мне пробуждался страх, что спустя два года они могли не сохраниться. Почему я не нашёл тот конверт раньше? Он был так близко, так близко, мне всего-то надо было отодвинуть цветочный горшок. И уже с этими мыслями я начал медленно проваливаться в сон. Ранним утром я позвонил своим родителям и предупредил, что собираюсь сегодня приехать. Их эта новость очень обрадовала. Конечно, позже я не смог отделаться от дальнейшей беседы о том, как я себя чувствую, как дела на работе или что произошло за это время. Сделав голос чуть бодрее, я постарался заверить их, что со мной всё в порядке. В свою очередь я спросил про Майкла и Нэл и как дела идут у них. В этой части телефонного разговора со мной говорил только отец, и голос у него заметно приподнялся, совсем как у меня несколько минут назад. Я понял, что он сделал это специально, так же, как это сделал я. Значит, там не всё в порядке. Мне следовало об этом и самому догадаться. Родителям Митча сейчас не легче, чем мне. Эти два года, наверное, прошли для них, как два месяца. Мой рейс был назначен на три часа. Я уже сидел в аэропорту, ждал посадки. Мои руки неподвижно лежали на коленях, и я просто наблюдал за всеми людьми, которые окружали меня. Было очень много семейных пар, с детьми и без. Кто-то стоял с сумками, а кто-то был налегке. Видимо, те просто приехали провожать своих близких в дальний путь. Они плакали, обнимались и никак не хотели расставаться. Я думал о том, какие они, наверное, счастливые. Сейчас они плачут о том, что так надолго расстаются и не смогут видеть друг друга каждый день, но каково будет их счастье, когда они снова встретятся, бросятся друг другу в объятия и снова будут плакать, только уже от невообразимой радости, что они вновь воссоединились. Глупые, счастливые люди. Не над тем вы плачете. Я недвижно сидел на диване и чувствовал необыкновенную прозрачность моей собственной жизни. И опять же, если можно так сказать ― «жизни». Я не чувствую себя человеком и не чувствую себя живым. Я как призрак медленно и размеренно передвигаюсь с места на место и остаюсь незамеченным людьми. Думаю, что, если кто-то поставит на меня свой чемодан, я нисколько не удивлюсь и даже не буду возмущаться. Это состояние, впрочем, я знал и раньше. Мир состоял из тех вещей и ощущений, которые не поддавались мне. Время, оно проходило сквозь меня, не задерживаясь и не оставляя во мне какие-то чувства, эмоции и памятные моменты, обычно запечатленные на фотографиях, которые хранятся в альбомах. Они были как потерявшийся сон, который ты уже не вспомнишь, когда проснёшься. Выходило так, что многие из этих снов повторялись дважды, но в таких случаях я просто равнодушно отмечал у себя в голове: «Да. Такое я уже видел раньше». Но на этом всё. Я засыпаю, вижу июль и всё, что было до него. Вижу те дни, когда я жил. Я просыпаюсь и не могу быть уверен в том, что это реальность, в которой я продолжаю существовать. Я услышал сигнал на посадку. Господи, я настолько глубоко ушёл в себя, что и забыл, где я нахожусь. Мне казалось, что я сейчас слежу за всем происходящим откуда-то из воздушного или водяного пространства. Абсолютно все движения, эмоции, которые теперь совершались прямо у меня на глазах, казались для меня какой-то театральной постановкой. Это чувство не покидало меня даже тогда, когда я уже сел в самолёт и слушал инструктаж по безопасности. Черт возьми, сейчас я ощутил одно из чувств, которое, казалось, забыло моё тело и покинуло меня навсегда ― раздражение от всего происходящего. Я чувствовал это. Чувствовал так, словно я на некоторое время вынырнул из воды и начал дышать. Это было что-то новое. Не могу сказать, что я был этому рад. Я вдруг задумался о той странной притягательности, которое имело желание моего собственного исчезновения. То, что казалось мне соблазнительным уже очень долгое время, ― полное избавление от этой бренной реальности. Избавиться от этого постоянного и тягостного состояния ― зависимости нашей жизни от той плоти, через которую и проходит восприятие всего происходящего с нами. Я думал об этом, когда самолёт поднимался в воздух. На самом деле, это была одна из тех мыслей, которая довольно часто посещала мою голову. Но всякий раз я откидывал её. Не понимаю, почему. Мне всё время казалось, что лучше этого уже ничего не может быть, но я всё равно продолжал откидывать её. И сейчас я сделал то же самое. Потому что нащупал в кармане сложенное письмо от Митча.