Her Name Is Alice

      Как ни посмотри, этот район был крайне неподходящим для вечерних прогулок. А если присмотреться повнимательнее, то и для всей жизни он был неподходящим. Перекошенные дома, внешне больше напоминавшие заброшенные сараи, располагались на столь незначительном расстоянии друг от друга, что протиснуться между ними могло, разве что, мелкое животное. Основу освещения узких переулков составляли редкие фонари, находившиеся в основном на перекрестках улиц или же вблизи пивных таверн, которых, к слову, здесь было хоть отбавляй. Добавить ко всему прочему наполовину сгнившие скамейки, вязкую землю, в которой то и дело утопали ноги и удушливый запах смерти. Все это подталкивало как можно скорее покинуть это место.       Начался дождь. Хотя, среди вечной сырости и беспросветных сумерек, порой казалось, что дожди здесь не прекращались вовсе, оставляя едкий осадок в душе. Редкие капли, с которых все начиналось, постепенно превращались в беспрерывные дождевые потоки.       Пустота по-прежнему заполняет его душу, не оставляя и капли свободы. Это место душит, разрывает легкие, убивает. Но он бесстрастно идет по этим чертовым безлюдным улицам, брезгливо оглядывая местные пейзажи и изредка мотая головой, разгоняя назойливые миражи, стремящиеся запутать любого путника. Идет дальше, уверенно и ровно, несмотря на то, что жилой район уже давно остался позади, уступив место корявым ветвям редких деревьев. Назад пути уже нет, да и он явно не из тех, кто привык отступать.       Деревья становятся все реже, дождь льет еще сильнее, мешая как следует разглядеть хоть что-то на расстоянии вытянутой руки, но он идет, прекрасно зная, к чьим заслугам и мастерству можно отнести подобного рода природные катаклизмы. Приближается. Чем ближе, тем тяжелее. Сам воздух будто пропитан свинцом, каждый вздох приравнивается к подвигу. Щурится, едва заметно ежась, и выше натягивает тонкий, но плотный шарф, позволяющий совершать редкие вздохи. Осталось совсем чуть-чуть.       И вот он уже видит ее впереди. Огромную бетонную стену, не меньше пятнадцати метров высотой, одним своим видом внушающую желание повернуть обратно. Но на его лице, в противовес желаниям, появляется едва заметная улыбка – он на месте.

двумя годами ранее до описанных событий

      Наверное, в такие дни, как этот, само время замедляется, сопротивляясь происходящему и предоставляя нам второй шанс, словно на ладони - вот он, одумайтесь. Но этого, конечно же, не происходит никогда. Сквозь собственный страх, люди напрочь игнорируют назойливое ощущение того, что именно в этот момент их жизнь набирает совсем не нужные им обороты, что нужно остановиться, взглянуть на сложившееся чистым взглядом, найти другое решение. Они бросаются из крайности в крайность, до последнего думая, что других исходов попросту не найти.       Сегодня на главной площади было тихо. Настолько тихо, словно в нем и не находилось несколько тысяч людей, приведенных сюда, разумеется, принудительно. В местах, подобных этому, которых "справедливая" рука закона даже не касалась, публичные казни не были чем-то из ряда вон выходящим, скорее обыденностью. В мире, где человеческая жизнь не стоила ни гроша, к смерти могли приговорить по самым банальнейшим причинам. Нередко умирали те, кто не вовремя сказал какую-либо фразу, посмотрел с укором на вышестоящего, отказался выполнять приказы. Люди жили в полнейшем страхе, боясь потерять последнее, что им оставили - свою жизнь.       Однако, в жизни всегда находятся те, кто готов жертвовать. Мы видим это постоянно, только порой отказываемся замечать. Люди жертвуют собой в мелочах, уделяя вам свое время, внимание или заботу. Доверяя свои тайны, они, несомненно, также жертвуют собой. А некоторые доверяют свою жизнь. Прекрасно зная, чем все закончится, они все равно делают это, возможно, потому, что это заложено у них в голове. Жажда безумных свершений и ощущения, что их жизнь прошла не напрасно.       Совсем еще юного, лет семнадцати, мальчишку, ведут сквозь эту многолюдную толпу, грубо толкая в спину, вынуждая ускорить шаг. Его взгляд стремительно бегает по головам окружающих, пытаясь зацепиться лишь за один силуэт среди тысяч других. Лишь ее он хочет видеть в этот последний момент и совсем не важно, что будет /или не уже не будет/ дальше. Важно лишь то, что происходит сейчас, лишь она - действительно то, что имеет и будет иметь значение. – Шевелись, сопляк, нечего смотреть по сторонам! - очередной грубый толчок в спину и отчаяние, которое уже готово захлестнуть его при подъеме по крупным бетонным ступеням, ведущим к эшафоту. Сердце бьется, словно сумасшедшее, дыхание сбилось уже давно - ну и пусть. Ничего уже не вернуть назад. А если и можно было - его выбор остался бы неизменным.       Жесткая веревка коснулась его шеи, руки связаны за спиной, губы преждевременно начали терять свой цвет, а сердце - последнюю надежду. Он так и не увидел ее. Когда стража зачитывала приговор, лишив его последнего слова, когда люди, затаив дыхание, смотрели ему прямо в глаза, зная простую истину - не он совершил зачитанное преступление, не он должен был сейчас стоять здесь. Но никто не проронил ни слова, ведь разве мог кто-то обвинить человека в его жертвенности?       А та, на чьих плечах на деле лежала вина, та, что так и осталась стоять вне видимости, продолжая смотреть на душевные терзания мальчишки, спасшего ее от смерти, до конца сохраняла врожденную стойкость духа. Даже когда хруст сломавшейся шеи разнесся по помещению и толпа ощутимо вздрогнула, она осталась ровно стоять на своем месте, не моргая глядя на происходящее.       Внезапно сильный порыв ветра - время плановой вентиляции. Отошедшая от оцепенения толпа начала медленно рассеиваться по своим камерам. Из ее замерзших пальцев выпала, едва закуренная, дотлевающая сигарета, затушить которую пришлось носком своего ботинка.        – Наши тела вы покорить сможете, но дух – никогда, – ее слова повисли ощутимой тяжестью в воздухе и навеки отпечатались в памяти услышавших, а она, последний раз взглянув на виселицу, растворилась во тьме.