Her Name Is Alice

I don't know where I belong But still I keep holding on and on. Я не знаю, где мое место, Но я продолжаю держаться. – Three Days Grace, «Anonymous»

спустя год, после описанных событий

      Ее дыхание было ровным, грудь размеренно вздымалась и опускалась, олицетворяя те драгоценные минуты спокойствия, которые были в распоряжении лишь ночью. Темные волосы беспорядочной массой рассыпались по жалкому подобию подушки, которая на деле была мешком, набитым линялыми перьями и, конечно же, лишала всякой надежды на крепкий сон. Хотя, со временем, привыкаешь ко всему, и проблема комфорта занимает далеко не первое место.       Очередной вздох чуть глубже, чем другие, сознание неохотно и с огромным трудом вырывается из цепких объятий сна. Хриплый кашель срывается с ее губ, заставляя немного приподняться на кровати, оперевшись на локоть. Колония то, или родной дом, а ранние подъемы девушка недолюбливала всегда. Опустившись обратно на жесткую койку, она сложила руки на груди и вновь закрыла глаза. Эта способность – просыпаться десятью минутами ранее общего подъема – была выработана четырьмя годами пребывания здесь. Сразу хватило ума понять, насколько мало времени дается на сборы, после того, как гул сирены наполнит помещения и двери камер распахнутся настежь.       Поднявшись, она попыталась, для видимости, пригладить руками спутавшиеся после сна волосы и добилась успеха, насколько это вообще было возможно. О хранении в камере предметов, имеющих более или менее выступающие участки не могло быть и речи. Представить сложно, что может сделать свихнувшийся заключенный, отчаянно решивший, что терять ему больше нечего, с обычной расческой. Как бы смешно это не звучало, последствия и правда могли быть непоправимы. Если у всех обитающих здесь и было что-то общее, так это неповторимая изобретательность.       Ожидаемое развитие событий – шум сирен, отголоски которого еще некоторое время отдавались в голове, заполнил помещение. Стальные замки решеток со скрипом отворились, выпуская людей из камер. Но девушка не спешила. Да и спешить было некуда. В главном здании, где они сейчас находились, жила, по крайней мере, тысяча человек. А если быть точной, то не меньше полуторы тысячи. Ее камера находилась на первом этаже, одной из первых на пути к выходу, а это значит, что огромная толпа вот-вот будет проходить мимо. А сборища людей девушка всегда избегала. И не то, чтобы она любила одиночество, скорее принимала его за необходимую меру, способную помочь выжить в этом месте. Люди приходили к ней, она к людям - никогда, причин на что было множество.       Кто она такая, чтоб судить за поступки, но иначе, почему-то, не получается. Четыре года – немалый срок для пребывания в подобном заведении и за это время девушка смогла уяснить весьма простую истину – купить можно любого, это лишь вопрос цены. Обреченные гнить здесь до конца своих дней, люди ищут любую выгоду в сложившихся обстоятельствах. Настучать на кого-то и получить за это дополнительные привилегии в виде сигарет или кровати поудобнее - дело пустяковое. В заключении, не имея связи с внешним миром, главной валютой мгновенно становится информация. Чем больше знаешь, тем больше дверей для тебя открыто.       А девушка знала многое. Часы, проведенные в одиночестве, не пропали даром. В то время, как другие пытались придать видимость разнообразия своей никчемной жизни, она пропадала в библиотеке, читая последние сводки газет, достать которые в колонии было настолько же сложно, как и сигареты. Но она справлялась, всеми силами пытаясь уследить за быстротечным и практически неуловимым ритмом жизни, бурлящем за пределами бетонных стен и уймой защитных заклинаний, с таким усердием наложенных чародеями.       Пока другие бранились, скорбя по своей несложившейся жизни, она сидела в стороне и слушала. Слухи, сплетни, скандалы и пустые россказни - в роковой момент даже такая информация была запредельно важна. – Заканчивай размышлять над отсутствием смысла в жизни, пора завтракать, – на пороге камеры появился один из конвоиров, приветливо улыбаясь. Да так, что не улыбнуться в ответ было просто невозможно. – Так сегодня твоя смена? Мог и предупредить по старой дружбе, – девушка усмехнулась, наконец, поднимаясь с кровати и вытягиваясь. – По старой дружбе я таскаю тебе сигареты, хотя, ты знаешь, это не по правилам. Хватит хвостом вертеть, Алиса, мне же от начальства влетит, если ты опоздаешь.       "Как будто мне есть куда спешить", – подумала про себя девушка, но все же направилась к выходу, еле сдерживая зевок. Конвоира звали Калеб, и он, если можно так сказать, стал ее отдушиной за последний год. О полном доверии речи не шло, а о дружбе – тем более. Но иметь своего человека в огромной паутине местной системы безопасности означало иметь доступ к более серьезной информации.       Большая часть людей уже миновала главные проходные ворота, ведущие к центральному корпусу, но некоторые все еще неспеша волочились позади. К таким "некоторым" примкнула и Алиса.       Десять минут на гигиену, еще пара – на то, чтобы переодеться и взять свои вещи. В камеру было запрещено проносить что-либо, но в любых других местах это не возбранялось. Грубо говоря, для тех, кто следовал правилам, колония была чем-то вроде санатория с более ужесточенным режимом и порядками. Крайне ужесточенными.       Никаких шедевров кулинарии ждать не приходилось. На завтрак – жидкая каша, больше походившая на мутную воду, обед – та же каша, разбавленная парой кусочков овощей и мяса, ужина порой не было вовсе. А если и был, то от первых двух приемов пищи отличался не сильно.       Люди голодали. Хоть и не каждый осмеливался это признать, да и не нужно было. Все понимали без лишних слов. Как минимум одна десятая часть всех смертей в колонии приходилась на голод. Бывало, люди шли по коридорам и падали замертво, а их тела уволакивали в темноту, где те и пропадали без вести. Вот и все. Никто не сообщит родственникам, если таковые имеются, никто не будет тебя оплакивать и носить цветы на могилу.       Некоторые уходили из этой жизни сугубо добровольно, и даже ведь не скажешь, что поводов не было. У каждого свой болевой порог. – До двенадцати все свободны! - звучный голос в приемнике, сегодня какой-то непривычно подавленный, прозвучал настолько громко, что некоторые начали оглядываться.       Девушка не могла объяснить свою привычку покидать все общественные места одной из последних, знала лишь – ей так спокойней. А душевное спокойствие порой имеет очень важное значение. Рука выработанным движением потянулась к заднему карману драных и истертых со временем джинс, практически потерявших свой первоначальный цвет. Доставая сигарету, Алиса с грустью отметила, что та была одной из последних оставшихся, а ведь это последняя пачка на этот месяц. – Черт, - выругалась девушка, уже планируя, как будет объяснять Калебу свою просьбу и чего ей это будет стоить. – А ты все надеешься, что он придет, – неудачные шутки и неиссякаемый запас оптимизма был отличительной и крайне раздражающей чертой подошедшей девушки. Скорее девочки, тут же поправила себя Алиса. – У тебя для меня что-то есть? – без вступительных речей и лишнего обмена банальными фразами. К счастью, разговоры о погоде под вечно закрытой крышей были бы неуместны.       Люди шли к Алисе по разным вопросам. Кому-то нужна была информация, а кто-то, напротив, имел сведения и хотел выгодно их продать. Но от этой юной девушки, которой не дашь на вид и пятнадцати, она ждала вовсе не информацию. – Вот, держи. Зал будет свободен с девяти до одиннадцати часов, но тебе лучше уйти оттуда раньше, на случай, если кому-то из охраны захочется потренироваться перед обедом, – в маленькой вытянутой руке лежал одинокий ключ с бумажным брелоком и пометкой, нанесенной корявыми буквами: "Т.З.". Тренировочный зал.       Взяв ключ, она тут же убрала его в карман и обвела взглядом помещение, чтоб быть уверенной в том, что их разговор остался сугубо личным. Но и у стен есть уши, а здесь, где каждый искал свою выгоду, это было как никогда актуально. Достав целую, еще не раскрытую пачку сигарет, Алиса протянула ее собеседнице. – Я не знаю, как тебе удается их доставать, но это, определенно, классно, – задорно рассмеялась та, искрясь от радости. – Могу сказать тебе то же, – кивнула в ответ Алиса. Без тени улыбки. На ее памяти случилось слишком много дерьма для того, чтобы она могла часто улыбаться. Или же, повода просто как-то не находилось, да и человека, с которым можно было поделиться столь искренними эмоциями – тоже.       Маленькую девочку звали Юми. Возраст она не говорила, а допрашивать никто не стремился. Тут у всех были свои секреты. Алиса была уверена, что та неплохо общается с кем-то из охраны так же, как она - с Калебом. Связи здесь тоже были у многих свои. Юми не радовалась. Тут никто не радовался, а напускной смех и притворная улыбка далеко не всегда означают, что ты рад жизнью. Просто все роли были давно расхватаны, а девочка выбрала ту, что была ей ближе – роль вечно веселой и улыбающейся малолетки, довольной происходящим. При первом общении с ней, наверное, и правда можно поверить, ведь кажется, словно перед тобой стоит маленькое солнышко, которое готово согреть тебя своим теплом. Но только потом ты замечаешь, что тепла-то и нет никакого. – Бывай, Алиса, увидимся, – улыбнувшись, она махнула рукой и скрылась в лабиринте коридоров.       Все же прикурив сигарету, девушка глубоко вдохнула, позволяя дыму заполнить легкие. Саморазрушение в чистом виде, благо хоть, без явных физических последствий за исключением бледного оттенка кожи и редкого кашля.       Миновав эпицентр стражников, Алиса вошла в пустой коридор и, оперевшись о стену, позволила себе сползти вниз, устроившись на тонком ковре. Курение успокаивало, но окончательно разобраться в себе не помогало, что уж говорить о том, что происходило вокруг. А оно, определенно, происходило. Жизнь рушилась прямо на глазах, в то время как все продолжали спокойно существовать, пусть и высказывая слабые недовольства.       Она закрыла глаза, затушив сигарету, и прислонилась головой к холодной бетонной стене. Бывали моменты, когда дышать становилось трудно до невозможности, и дело тут далеко не во вредных привычках. И даже не в одиночестве, которое со временем все сильнее сдавливало сердце, нет. Ей не давало покоя чувство неизбежности. Ощущение, что близится что-то, что перевернет и ее маленький, никому не нужный, мирок с ног на голову.       И уже невозможно будет повернуть время вспять.