Winter has come

Закрывая глаза она видела одно и то же. Каждый раз. Во сне ли, наяву ли, всегда одна картина.       Багровая от крови и краски палуба, черные, зловещие паруса с золотым кракеном и уродливые люди, скалящие свои беззубые, молчаливые рты. Рука в латной перчатке до хруста сдавливает ее запястье, широкие шаги, под которыми скрипят доски и за которыми она никак не поспевает. Она пытается сопротивляться, бьет кулаком эту проклятую руку, брыкается, кричит. В конце концов, оступившись, шлепается так неуклюже под безмолвный гогот (она еще видит рожи насмехающихся уродцев), но шаги не замедляются, а рука в чертовой перчатке сильнее сжимает локоть, волоча ее по липкой, кровавой палубе.       Да, закрывая глаза, дорнийская принцесса видит только эту картину. Потому, что остальные страшнее, потому что так можно не вспомнить его лица. Но в эту ночь ей захотелось вспомнить. Вспомнить все, через что протащила властная рука бога шторма и морей.       В сказках Старой Нэн, чудовища были уродливы не только внутри, но и снаружи. В жизни, как оказалось, чудовища могли обладать прекрасной внешностью. Волосы цвета вороного крыла ниспадали на чуть смуглое лицо, прикрывая нашлепку на глазу. В них не было ни капли седины, хотя он, честно говоря, в отцы ей годился. Единственный глаз ледяной, что та Стена, заглядывал так глубоко в душу, даже не по себе становилось. Ровная бородка окаймляла острые скулы чудовища, не пряча изумительно поганой ухмылки синих губ. Такую ухмылку во век не забудешь. О, как велико было желание съездить кулаком, да так, чтобы белый жемчуг зубов посыпался на дощатый пол, звонко, так, что бы кровь смыла всю мерзость с его лица, так чтобы… да просто так, в конце концов. Но вот незадача, она лишь трепыхалась в тисках, а веревки все сильнее впивались в кожу.       Эллия машинально потерла запястья. Сколько дней она провисела в трюме, связанная, брошенная, одинокая? Сколько ночей пыталась разглядеть сквозь решетку в потолке хоть пару созвездий? Сколько выла она, беспомощно, дико, страшно? Тюрьма сменилась золотой клеткой. Веревки — тяжелыми браслетами, пытки — сладкими речами. Только это было еще страшнее. Эурон Грейджой — чудовище, и чудовищно в нем все.

***

      Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся. Повторяй это снова, и снова, и снова. Как мантру, как молитву, как дыхание. Повторяй, когда хлыст свистит, прорезая кожу, повторяй, когда сводит мышцы и сил стоять на ногах нет, повторяй, когда очень хочется сдаться.       В ту злополучную ночь, когда капитан «Молчаливой» захватил ее в плен, она была готова встретить смерть гордо, как подобает дочери песков и змей. Но смерть не пришла. Она была готова к ней и в следующую ночь, и еще через одну. Потом она перестала различать время. День ли ночь, в трюме было сыро и темно в любое время. Часы ли, минуты, дни — все одно: бесконечно долго и так скоротечно. Вывихнутые под весом суставы болели, не давая погрузиться в забытье, а мышцы поочередно сводило судорогами. «Отец, рассуди по справедливости, Матерь, одари своей милостью, Воин, дай сил и храбрости», заученная с детства молитва сама собой сорвалась с языка. Как давно она не обращалась к Семерым. «Старица, укажи…» девушка осеклась под насмешливым и злым взглядом. Как он вошел она не заметила. Элли стало неловко от своей неумелой молитвы, что так некстати вырвалась. Он же сидел напротив, отпивая, то и дело, из изукрашенной фляги и ухмыляясь премерзкой ухмылкой. — Нет никаких богов, глупышка, есть только один, и он прямо перед тобой. «Конечно же, нет никаких богов, но и ты не бог. Да, давай ответь так, и сгниешь тут одна. Дерзость не единственное твое оружие». Принцесса облизнула сухие губы, опустив глаза в пол. — Прошу, попить. Хоть немного. — капитан лишь усмехнулся, делая очередной глоток.       Он не двинулся с места, не произнес больше не звука. Окруженный тьмой он глядел пристально, единственным глазом, а на лице его плясали жуткие тени, отбрасываемые факелом. И в этих тенях она видела гибель своих людей, людей которых она подвела. Ни в чем неповинных дев, принесенных в жертву вечно голодному богу, храбрых мужчин, с застывшими от ужаса глазами. Она видела их искаженные лица, она запомнила их лица. До самой последней черточки до самой мелкой детали. Она запомнила, потому, что ОН так захотел. И это было самым страшным наказанием, самой ужасной пыткой. И стоило ей вспомнить хоть на мгновение, волна ненависти и гнева захлестнула ее, собралась обжигающим комком в груди, поднимаясь всё выше. Завизжав дико, по-звериному, она забилась в путах из последних сил, извергая мерзкие, отвратительные проклятья, сверкая обсидиановыми глазами. Капитана же все это лишь забавляло. Ручная змейка, гадюка, что не может укусить, но все еще силится. Он рассмеялся страшно, не по-человечьи. Тогда дорнийка сделала то единственное, на что еще была способна. Взбешенный, капитан утер плевок со щеки и без раздумий наотмашь кулаком ударил ее по лицу. Все вокруг поплыло, чернея, закручиваясь в спираль и девушка потеряла сознание.

***

      Эллия очнулась в ванной, точнее кадке, которая изображала ванну. Чьи-то заботливые руки омывали ее плечи. Приятная теплота разливалась по всему телу, от каждого прикосновения мочалки. Верно это седьмое небо. Или седьмое пекло. Жаль, вода не может отмыть душу. Закончив омовение, эти же заботливые руки вдруг стали властными, подхватили ее и перенесли на постель, устланную шкурами и шелками. Запах благовоний, разносившийся в воздухе действовал дурманяще, усыпляя, вводя в транс. Ей совсем не хотелось сопротивляться, не хотелось ничего даже хотеть. После ужасов трюма, ей было уже все равно где находиться и что делать, лишь бы не там, лишь бы не наедине с темнотой и крысами. Девушка наконец решилась открыть глаза, и тут же их захлопнула. Единственное, что успел вырвать ее взгляд — синяя улыбка и ровный ряд зубов. «Седьмое пекло! Лучше было бы кинуться за борт!» — подумала она, но даже не шелохнулась. Если капитан-псих вздумал поиграть с ней в игру — что ж, пожалуйста. Только пусть не ждет от нее никаких действий. Чудная прелюдия, в виде заточения в трюме измотала ее до состояния абсолютного нестояния, неумения, нежелания.       Девушка снова открыла глаза, и проследила взглядом за капитаном. Полумраке каюты было неуютно, тревожно. Кое-где свет от свечных огарков вырывал из темноты предметы убранства, не оставляющие сомнений, что сия каюта принадлежала капитану. Мирийские ковры увешивали стены, делая комнату похожей на шатер, вазы из Йи Ти, такие хрупкие и прекрасные, даже сложно представить, как они уживаются со своим хозяином. Золотые подсвечники, блюда, фигурки и статуэтки… от золота прям глаза рябило. Отвлекаясь от великолепно-вычурного убранства. Девушка заметила краем глаза, как капитан достал некий причудливый сосуд из не менее причудливого сундучка. Тут же жажда и голод не преминули напомнить о себе. Девушка облизала обветренные, растресканные губы. — Воды, — еле пробормотала она, ощущая, как сухое горло отдало спазмами, — прошу, хоть немного.       Мужчина взглянул на нее с усмешкой, премерзкой, подлой усмешкой, присел на край постели, отбросив ткань пурпурного балдахина. — Надо же, ваше высочество стали куда сговорчивее.       Не ожидая ответа, он убрал с ее лица прядь мокрых волос. Его ладонь была мягкой, слишком мягкой для воина. Будто бы он никогда не держал в руке ни меча, ни топора. Эллию покоробило, но сил на то, чтобы сдвинуться хоть на дюйм не было совершенно. Мысленно она уже разрешила капитану делать с собой все что угодно, лишь бы он не отправил ее обратно в одиночество и темноту. Ухмыляясь полоской синих губ, он изучал ее единственным глазом, неприятно вглядываясь в мелкие шрамы и морщинки. Продолжалось, правда, это не долго. Приподняв ее подбородок двумя пальцами, Эурон поднес к ее губам открытый сосуд. — Пей, — тон его голоса не подразумевал сомнений или неповиновения, но Эллия рефлекторно отдернулась. — Пей. Давай же. Если бы мне нужна была смерть, то я точно не стал бы травить тебя ядом, принцесса, — в его глазу забегали искорки, а губы снова искривились в усмешке. До этого дорнийка не знала, что можно усмехаться еще поганее. Сомневаясь, она медлила, чуя странный аромат персиков и мертвечины, исходивший из бутыли, чем бы она ни была наполнена. — Удивительно, как ты, ваше высочество, еще сохранила силы и рассудок. Не тратьте их понапрасну. Пей. Это — мой дар, — растекшись в милосердной, по мнению капитана, улыбке, он надавил на ее скулы с нечеловеческой силой, заставляя девушку поневоле раскрыть рот. Вязкая теплая жидкость полилась из резного горлышка сосуда, обволакивая и раздражая пересохшее горло. Закончив возлияние, мужчина тут же накрыл ее лицо ладонью, предупредив позывы зелья вырваться наружу. Смешиваясь с собственной ее кровью, оно имело странный гадкий, но сладкий вкус. Вкус персиков из прошлой жизни, пряностей, перца, железа и чего-то что явно отдавало трупами. Эллия протестующе замычала, захлебываясь, но капитан был гораздо, гораздо сильнее. — Вот так, принцесса, вот так, — елейно шептал он, поглаживая свободной рукой ее по голове. — Потерпи еще немного, — борясь с желанием выблевать всю эту дрянь и пытаясь перебороть отвращение, она зажмурилась. Странные волны тепла перемежались с приступами брезгливости, но первые явно побеждали. Вино или зелье, чем бы оно не было приносило успокоение, не просто расслабленность в мышцах, а смирение. Сердце, пропуская удары замедлялось, веки тяжелели, а разум предательски сдавал позиции. Дорнийка перестала сопротивляться, тяжело дыша. Судя по реакции капитана «Молчаливой», внутреннее смирение проступило и на ее лице. Он убрал руку и встал, опираясь о балку, поддерживающую балдахин. — Надеюсь, что тебе понравился мой дар, — в его единственном глазу горели пугающие огоньки возбуждения, — и надеюсь, что ты запомнила мой урок.

***

      Тьма — это пустота. Бесконечная, безграничная, всеобъемлющая пустота. Пустота, в которой по коже тянется струйками липкий пот. Пустота, в которой существует только шум разбушевавшегося моря. Пустота, которой не ведомо время. Забавно, когда не считаешь часы, кажется, что, время-то остановилось, но стоит произойти чему-то, и прожитая бесконечность обращается в миг.       Тьма — это благость богов. Тьма — это милосердие Матери. Вместо кошмаров и жутких видений она, всеблагая посылает своим детям пустоту. Смилуйся же, Матерь. Отгони прочь ночных демонов. Сохрани под покровом ночи от жутких картин будущего, прошлого, и несбыточного.       Видимо, по мнению всех богов, существующих и нет, принцесса Дорнийская этой милости не заслужила. И раз за разом они посылали ей страшные картины баталий, смертей, предательств. Но страшнее всего были картины Севера, настоящего Севера, того, что за Стеной. Чем больше проклятого зелья вливал ей в глотку Эурон Грейджой, тем четче и ярче были эти видения. Обглоданные временем полуразвалившиеся, непонятно как идущие трупы настигали одиноких путников, рушили ледяную громаду Стены, победоносным марше минуя границу между живыми и мертвыми. Они шли, не оставляя за собой ни души, забирая всех под свою эгиду, превращая живых в мертвецов с синими глазами. Ей было так страшно, так жутко, во снах она шептала имя, того, кто должен был хранить и беречь, спасать и любить. Но эта короткая молитва не давала совершенно ничего. «Он предал тебя, он предал и любит другую. Бедняжка, северный ублюдок не устоял перед драконьей королевой. Забудь его. Забудь, он предал тебя. Что еще ждать от бастарда?» — сладкий голос Вороньего Глаза проникал в ее рассудок точно так же, как колдовское вино въедалось в девичьи губы. «Он предал меня. Он не спасет. Никогда не спасал.» — как ни странно это лишь приносило облегчение, лишая трепетных надежд, изгоняя лживые ожидания. Она больше не плакала, наблюдая за его смертью, рассматривая сквозь дымку сна родные черты в искаженной гримасе боли. Она больше не плакала из ночи в ночь видя его мертвое тело. Когда он умрет она тоже не будет плакать. Разрушив последний оплот ее надежды, жуткое чудовище, именуемое Эуроном Грейджоем, получило над принцессой полную власть. Беспрекословную, нерушимую власть.