Зеркало А.

Мы с ним давно не виделись. Даже больше, чем с его братом, за которым я присматриваю время от времени. После выхода новой игры, где он (о, Боги!) наконец-то появился, я пришла к выводу, что его никто не хотел называть его прошлым уродливым именем Нуб. Би-Хана передёргивало от того, что теперь все знали его имя и упоминали в суе. Однако, говоря "мы", я имею в виду Куая. Мы с ним крепко поссорились. Он не понял, что меня нельзя держать в клетке, даже если она усеяна алмазами и выкована из золота, а я не поняла, что сильнее золота он ценит те вещи, которых у него никогда не было. Семьи. Я едва чуть не сошла с ума. Переезд. Долги. Война. Получение бежеснтва и все те унизительные процедуры и вопросы, которые изломали мою психику как тонкую зубочистку в руках нетерпеливого ребенка. Я собирала себя по кускам и так и не собрала. А он, Куай, сильный, правильный, честный и мнительный, всё равно (даже не смотря на то, что я уничтожила наш с ним уютный мирок) всё равно приходил. Являлся весьма нахально, показывая, что вот, мол, лучше меня ты всё равно никого не найдёшь. Сегодня Рождество. Ещё одно, которое я проведу одна, вне семьи и дома, вне родных стен и привычного запаха. Без теплых рук матери, без урчащего черного комочка Марти на коленях, без ёлки и друзей. Мне назначат психиатра, а при сегодняшних моих заботах и проблемах, при отвратительном сне и постоянных слезах по поводу и без, неизбежное медикаментозное лечение. И оно опасно. Когда он тайком услышал про это, то пришёл. Ни сказал ни слова, только головой покачал. Осмотрел жуткие пёстрые стены очередной сьемной квартиры, и пошёл в небольшую гостинную, где сел сложив руки на коленях, скрестив в замок пальцы. Моя реальность стала похожей на эпизоды той, в которой я жила с ним. Он понимает - я угасаю. Медленно, уже без желания что-то исправить, как тлеет рождественская свечка, когда тонкий изгиб синего корешка пламени сжирает остатки фитиля. Я слышу как криомант расстёгивает ремешок на своей маске, осторожно кладёт её подле себя на небольшой стеклянный столик. Он вздыхает. Ему не хочется говорить со мной, но он не может иначе. - Значит так ты всё решила? - его голос звучит с оттенком обиды, укол злости, налёт тоски и сожаления. Яд ехидства там тоже есть. Но я этого не замечаю - мне всё равно. Я вздрагиваю в кухне, но с любопытством иду на знакомый до дрожи голос. Хотела резко включить свет и доставить ЕГО глазам дискомфорт, заставить жмуриться или прикрыть себя рукой. Но я так не сделаю. Я точно знаю, что увижу на его лице. Морщины. Щетину. Впалые глаза и круги под ними как у панды. Мы изучили другд друга слишком хорошо, чтобы знать все эти тонкости. От Лиенгка пахнет кожей, сосновыми иголками, немного потом, потому как он приходит только тогда, когда у него есть время между тренироваками себя и старших воинов. А ещё он научился пахнуть так, чтобы я его узнавала. Хитрец использует этот особый парфюм, от которого у меня под кожей бегают электрические искорки. Я делаю вдох, сажусь перед ним на корточки, осторожно кладу свои руки поверх его запястий. Он не говорит ни слова, только тяжело смотрит на мои пальцы. Это тепло от моих рук практически причиняет ему боль, забираясь куда-то под ребра слева, туда, где бьётся его смелое гордое сердце. - Я приняла решение, что мне это нужно. Я не могу больше жить так как я жить не хочу. Я не могу больше обвинять кого-то в том, что я потратила лучшие годы жизни на вещи, которые меня делали настолько не здоровой. Другого выхода нет. - ОН есть! Ты даже не хотела его искать! Ты упрямая, жутко не дисциплинированная и ... Он смотрит в мои не менее уставшие и почти выцвевшие от слёз глаза. Я потеряла очень многих за этот год. И самое ужасное то, что я потеряла себя саму. Моё тело и мозг в мои приличные 36 просто отказывались повиноваться воле. Я вся была парализована изнутри. Психологи заметили опасные нотки в моём поведении, хорошо что вовремя. Некоторые мосты с тёмной водой под ними завораживали своей готической красотой. - И я тоже люблю тебя, милый. Хочешь поужинать? Он смотрит на меня сперва в отвращением, поджимает губы, убирает свои руки от моих так, чтобы я не почувствовала этого. Но я слышу что у него урчит в животе - он опять плохо ест и спит. Как и я... Мы два упрямца, идеальная пара, умеющая существовать в гармонии даже когда врозь. Мы всегда притягиваемся обратно как магнитики. Это знает и ОН и Я. - Давай, - звучит холодно, типично для супругов, но мы не женаты. Нас развели два мира - мой и его. Между нами стена из недопонимания и амбиций. Я знаю, что за этим холодом теплится жажда человеческого тепла, заботы, участия. Пока он моет руки я ставлю на стол бесхитростную пищу: курица на пару как он любит, рис, немного овощей. Ни грамма жира, всё только постное. И я и он чёртовы аскеты. Мы просто радуемся, что у нас есть что покушать. Со временем своего беженства я научилась ценить три простых вещи: еду, тепло и возможность помыться. Он ел в тишине, не смотря на меня. Привычно быстро, словно у него вот-вот заберут тарелку. Эта привычка закрепилась за ним в силу его занятости. Плюс Грандмастеру был совершенно безразличен вкус еды. Я смотрела на его небритые щеки, на слегка отросшие волосы, но неизменно выбритый под ежик затылок. Так надо...так ему нравилось. Когда с ужином было покончено, я увидела какими тяжелыми внезапно стали его веки. Верный признак того, то он расслабился в моём присутствии. Скорее по привычке, не нарочно. А потом он дёрнулся и засобирался, словно его ждал ворох нерешённых дел. Я не могла его так отпустить. Мне был очень нужен его запах и присуствие. Он замер на пороге, когда мои руки обвили его за пояс сзади, а нос уктнулся между его мощных лопаток. Я знала, что вот так он может пропасть ещё на одну вечность. Что если после лечения я совсем позабуду о нём? Немыслимо. И больно. - Побудь со мной немного пока я не усну. Пожалуйста. Долгих тридцать секунд разлившихся в тугую бесконечность мы стоим так. Он снова выскальзывает из моих рук, идет в спальню, словно конвоирует туда, сейчас того и гляди заставит по команде заснуть. Ну точно как в клане своём проклятом! Вздыхает. - Ложись и спи. - Быстро я сказал, - передразниваю его я, и он сводит хмурые брови к переносице, потом из его широкой груди скрытой синей формой раздаётся смех. Он сам себе показался сейчас смешным , словно снова играет эту роль отца, которого у меня не было. Он сам говорил как его раздражает занимать эту должность, что он мне не отец и не хочет чтобы отношения были похожи на такие. Но тем не менее, он требует полного подчинения, доминируя надо мной по своим личным соображениеям старшинства, ну и ещё в силу привычки. - Почему мы с тобой такие? Почему мы так и не научились понимать потребности друг друга? - он резко отводит взгляд, когда видит, что я снимаю с себя одежду и надеваю плюшевую пижаму. В моей квартире давно холодно - я экономлю на электричестве и отоплении. Он не смотрит на меня специально. Я знаю что он человек высоких моральных принципов, но и простые страсти грешного сердца ему вполне знакомы. Когда он слышит шорох от одеяла, то возвращает свой фокус внимания на меня. Ему важно держать со мной зрительный контакт, он понимает, что это может быть наша последняя встреча. - Потому, что мы не признаём наши страхи. Мы ими прикрываемся, как бронёй. Вот только поверх этой брони и тревожности наносим приличный такой слой краски из лицемерия и правоты. Ты хотел знать зачем я забрала всё это у тебя? - У нас, - поправляет он, сразу привлекая моё внимание к тому, что я пытаюсь выражаться в обвинительном тоне. - У нас, - на слабом выдохе исправляюсь я, - потому, что я не верю в нас. Мы слишком разные. У нас разное понимание жизни. В какой-то момент я стала бояться, что я выполнила свою миссию и стала тебе больше не нужна. Ты получил всё, о чём мог мечтать. Однако в наказание получил мой характер и любовь к свободе. Я устала доказывать тебе свою любовь. Я устала видеть в тебе террориста, который ставит мне условия, при которых я должна поступать только так, как ему хочется. Такое начало обречено на провал. И это не объясняется только разницами культур. Ты сам не свободен, а моей свободы боишься больше, чем своей. Ты боялся зависеть от моего присутсвия. - А ты? - в его зрачках сверкнул вызов, я уже кожей ощущала как ему хотелось взорваться, вылить на меня накопившееся. Но мы оба слишком устали чтобы кричать. - Ты вертишь сюжетом как тебе угодно! Это унижает меня как мужчину. Я должен быть сильным, ты сама ищешь этой силы, но как только настигаешь, то легко отказываешься от неё. Как мне понимать тебя? Как знать, что ты не выкинешь очередной трюк, едва мне стоит показать тебе кто глава в этом клане? - Тебе именно это было важно? Хорошо, я признаю, что твоя сила, которая для меня значила очень много и была самой лучшей защитой, в какой-то момент стала меня пугать. Правил обращения с тобой стало куда больше, чем твоей честности. Многие вещи ты делал наперёд, словно выкупал у меня доверие и моё расположение. Ты стал торговаться. Взрослые люди так не поступают. Эта жертвенность, эта фальш "я всё смогу" никому нахер не нужна. Ты мог бы сказать "я устал" или "у меня был тяжелый день". Но ты выписывал мне такие кредиты доверия, которые я впоследствии была не в состоянии покрыть ни своей любовью, ни своим послушанием. Мы высказали друг другу всё. Повисла тишина. Я знала, что последует после этой звенящей тизшины. Его уход. Так проще всего. Но, к счастью, я ошиблась. Он сел на край кровати. Зачем-то погладил простынь, словно хотел удостовериться, что в этой неприлично огромной постели я сплю одна. Он знал, что я одна. Но само движение было похоже на ликование, что никто не осмелился в моём мире занять это место. Иначе в его редких визитах не было бы уже никакого смысла. Я смотрела на это с горечью. Пока не разозлилась и не утянула его за предплечье к себе. Словно ребенок в магазине, который увидел большого плюшевого медведя. Лиенг завалился на бок, попытался сопротивляться, но я как пиявка повисла на нём, именно в тот момент, когда он почти лежал головой на моей груди. Он не знал что с этим делать: злиться, устроить сцену, закатить скандал или пафосно вылететь пулей из спальни, доказывая как я ему безразлична. - Ты можешь хоть раз не дёргаться? Просто полежи со мной. - Я тебе не игрушка - захотела позвала. И не твой ручной пёс, - он всё так же пытался сопротивляться, но уже только на словах. Я знала, что наше тепло слилось в одно, и теперь мы как два тюленя, которые грели друг друга и слиплись в одного мегатюленя. Я не обращала на это ворчание никакого внимания. Просто гладила его по голове как маленького мальчика, пока он не перестал бухтеть. Криомант был жутко тяжелый, но если бы я сказала ему об этом, он бы ушёл. Куай сам хорошо понимал это. Он обнял мои бедра, ткнувшись головой мне в живот. Туда, где мог бы возникнуть наш с ним общий мир. - Я скучаю по ним. - Я тоже... Он осторожно лёг рядом на спину и взял мою руку в свою. Мы смотрели в потолок. В какой-то момент я набралась наглости чтобы залезть к нему под бок. Пока он в своей форме Лин Куэй это даже за домогательство нельзя считать. Куай обнял. По привычке. Обхватил своей драконьей лапой, прижал к себе. Тот мир мы создали с ним из отчаяния и тоски. Из полного неверия, что такие как мы способны любить. Мы любили. Безумно и больно. Честно и открыто. Мои волосы уже не цвета вороньего крыла. Они красные. Он долго привыкал к этому. - Я люблю тебя больше жизни, Король Драконов. - Спи, белочка. Засну ли я с ним навсегда и не проснусь? Стану ли жервой своего собственного безволия и страхов? В его мир мне прийти проще, чем ему в мой. Драконы очень редкие существа. Криоманты и того подавно. А вот белочек много. И каждая хороша по-своему. Комната наполнена звуками нежных поцелуев. У поцелуев особый звук. Интимный, вперемежку с дыханием на грани возбуждения. Но между нами нет желания переступать эту грань, которая не принесёт ничего кроме свежих ран в наши души. Как бы я не клялась тебе в любви, ты не можешь прийти в мой мир. Дождись меня, прошу. Мы обязательно встретимся. По ту сторону.