С чистого листа

Солнечный свет, проникая сквозь цветные стёкла витража, озарял мраморный зал светло-сиреневым сиянием. Каждое существо в подобном свете казалось святым и непогрешимым, точно небесные ангелы, только нимбов не хватает. Негромко, словно фоновый шум, играл орган, и доносилось пение хора. Да, это католическая церковь, посещение которой обязательно в воскресение и по божественным праздникам. Обязательно для всех жителей приюта. Тяжело дыша, на скамейку рядом опустился друг, внешность его была более чем примечательна: светло-русые волосы, высокие скулы, чётко очерченный профиль, раскосые шоколадно-карие глаза выдавали его принадлежность к жителям Азии. — Почему ты опять опоздал? — тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал, спросил я. — Я дописывал реферат, — так же тихо ответил он. Служба как раз подходила к концу и через пятнадцать минут все уже были в приюте и разбрелись кто в комнату, кто в библиотеку, кто во двор. Друг сидел в библиотеке, напротив меня и что-то усердно выписывал из толстой книги. — Ты дописывал реферат утром? — нарушил я скрип пера по бумаге. — Вообще-то, — мальчик немного смутился, — я писал его всю ночь. — Всю ночь? Я, конечно, знал, что ты стремишься во всем быть первым, но не до такой же степени. К тому же, крайний срок сдачи реферата — вторник, так почему же ты так торопился его написать? — Это не твоё дело, — довольно грубо ответил мальчик, — когда хочу — тогда и пишу. — Хм, тебе следует поучиться лучше скрывать свои эмоции, Лайт… — я не успел закончить фразу — щёки мальчика вспыхнули от злости, и он закричал на всё помещение: — Не смей меня так называть! Все тут же обернулись на шум, Лайт, покраснев теперь ещё и от смущения, собрал свои вещи и пулей вылетел из библиотеки. Все лишь удивлённо переглянулись: Лайт ещё никогда не выходил из себя. Тяжело вздохнув, собираю книги и направляюсь в свою комнату — писать злосчастный реферат. И всё же, Лайт-кун слишком вспыльчив. Его оставили в доме Вамми, когда ему было два года и он всё ещё помнит своих родителей, и как они с ним обращались. Однажды Лайт рассказал, что мать никогда не хотела иметь детей, и появление сына портило все её планы. Отец полностью поддерживал её: он тоже был против появления спиногрызов в доме, а узнав, что ребёнок — гений, который умнее их вместе взятых, родители решили избавиться от мальчика и подобрали для него специальный приют для детей-аутистов. Хорошо ещё, что ему повезло с бабушкой. Узнав об этой истории, она забрала почти двухлетнего Лайта к себе, но и тут психика ребёнка была повреждена: спустя месяц женщина погибла от инсульта, а Лайт был отправлен сюда. Помню тот день, когда впервые увидел растерянного мальчика в этом самом приюте. Он сидел на качелях в парке и пел какую-то песню на своем родном языке, по щекам дорожками стекали слёзы, а когда я подошёл — он на ломаном английском сообщил кто я, куда могу идти и на какой промежуток времени. До сих пор удивляюсь, откуда ребёнок двух с половиной лет мог знать такие слова. Тогда мы сильно подрались и неделю пролежали в лазарете, где никто не вымолвил ни слова. С первых же дней обучения, Лайт старался показать, что он — номер один, но не тут-то было: за каждую работу, за каждый ответ мы получали одинаковое количество баллов, шли наравне. Это невероятно злило японца и приводило к очередной драке. Лет до десяти с нас совсем не сходили синяки и ссадины, а потом это крайне надоело Роджеру и он, раздражённо смотря в окно, сообщил, что одному из нас придётся покинуть дом Вамми… От шока мы не могли вымолвить ни слова, поэтому, молча покинув кабинет, мы отправились в парк. Сухие листья жалобно хрустели под ногами, дыхание превращалось в пар, всё вокруг было покрыто белым инеем, светящимся в темноте. Приближался ноябрь. Не совсем подходящее время для пребывания на улице поздним вечером, да ещё без тёплой одежды. Но это сейчас было не главным. Глаза цвета шоколада роняли горячие слёзы на холодную землю. Это было… странно: я не видел, что бы Лайт плакал с тех пор, как встретил его впервые. Тогда-то он мне и рассказал свою историю. К концу рассказа его глаза высохли, а взгляд, будто застыл: — Я уйду из приюта, мне здесь не место. Он действительно направился к воротам — я не стал его останавливать: всё равно его никто не выпустит отсюда. Сторож поймал продрогшего до костей, но решительно настроенного уйти, Лайта за шкирку. Он отвел его к Роджеру вместе со мной, пойманным после комендантского часа на улице. Выслушав рассказ сторожа, Роджер выглядел так, будто готов, клянусь всеми сладостями мира, покрутить пальцем у виска. Без лишних слов директор отправил нас спать, а утром явится к нему до занятий. Сейчас нам по семнадцать лет, и мы все ещё в Вамми, всё ещё одинаково отлично учимся, всё ещё спорим и ссоримся, иногда дерёмся, но теперь мы — друзья. Лайт ненавидит, когда его называют по имени, ведь такое же имя было у Киры, поэтому он взял псевдоним, как и многие дети в этом приюте. Последние полгода нам удавалось не ссориться, но завтра объявят рейтинг учеников, и кто-то из нас будет зол и обижен, оказавшись на втором месте. Остаётся надеяться, что голос разума будет сильнее, и проигравший примет поражение достойно. Толкаю дверь — застываю на месте. На подоконнике накручивая на палец прядь белых волос, сидел мальчик лет одиннадцати, одетый в белую пижаму. — Что-то случилось, Ниа? Прохожу в комнату и становлюсь напротив окна. Ниа вскинул на меня глаза — чёрные зрачки, со светло-серой радужкой по самому краю роговицы. — Нет, — всегда абсолютно спокойный голос. — Завтра вывесят рейтинг, волнуешься? Ниа на секунду задумался: — Немного. Понимающе киваю. Дети в приюте делятся на три группы: первая, дети от 0 до 5 лет, вторая — от 5 до 13 и третья — от 13 до 18 лет. У второй и третьей группы свой рейтинг, есть так же и полный рейтинг дома Вамми, но его уже давно не вывешивали в холле. — Все будет хорошо, отправляйся в свой корпус, а то ещё поймают — накажут. Кивнув на прощание, Ниа покинул комнату, а я всё же приступил к написанию реферата. Всё самое важное — завтра, а пока нужно отвлечься…