Вдребезги

      Шинья отводит взгляд и разглядывает стену, местами потрескавшуюся. Он внутренне усмехается, но не позволяет в реальности губам даже дрогнуть в подобии улыбки. Он выслушивает всё недовольство со стороны своего командира, не пытаясь возразить ни единым звуком, даже не словом.       Он слушает или в любом случае пытается сделать вид, что слушает, а мысленно он только и может, что сравнивать эти трещины на стенах со своей жизнью. Да и не только со своей: он не один такой.       Командир повышает голос, говоря что-то, видимо, важное, то, что Шинья снова решил не соблюдать, но Шинья не слышит. Он только сжимает кулаки крепче, сцепляя зубы, показывая, что ему не всё равно, что он понимает высокую цену своего проступка. Что он сожалеет.       Выговор продолжается совсем недолго. Командир устало прикрывает глаза, о чем-то спрашивает Шинью, и тот покорно соглашается, кивая.        — Да, я понимаю, — его голос звучит глухо, подавленно, но он продолжает. — Я… сожалею, такого больше не повторится.       Он всё ещё не смотрит в глаза командира, как будто ему стыдно.       Мужчина, успокоенный таким ответом, наконец-то отпускает Шинью, напоследок говоря, чтобы на следующей вылазке такого не было.       Шинья кивает так, словно и слова больше сказать не может, и тихо прикрывает за собой дверь.       Вся скорбь из его взгляда исчезает без следа, и остаются лишь расчетливый холод и одна, самая важная, мысль, которая на протяжении всего времени не покидала его голову.       «Я ни о чем не жалею.»       Он идет, но не по направлению к своей комнате, как бы сейчас после длительной вылазки ему не хотелось отдохнуть, он знает, что Глен ждет его не там. Шинья понимает, что за этим последует, но не может противиться воле Глена: раз он так хочет поступить, то пускай. Он будет вовсе не против таким образом решать их дела.       На улице свежо: ветер не утихает, кажется, ни на секунду, а серые тучи заслоняют такое сейчас нужное солнце. Хочется чувствовать под его светом и теплыми лучами себя живым, а не очутившемся в сером и унылом кошмаре.       Шинья идет за угол здания, что сейчас являлся их «домом», в то укромное место, где их не смогут потревожить, погода надолго не может привлечь его внимание к себе. Все его мысли заняты Гленом.       Глен замечает его, хмурится пуще прежнего и делает пару шагов по направлению к парню. Шинья легко улыбается и, когда Ичиносе подходит достаточно близко, без труда уворачивается от первого удара, направленного прямо в лицо. Улыбка на лице парня медленно угасает.       Шинье кажется, что он слышит, как что-то с громким звоном разбивается, наверное, думает он, это терпение Глена. Но даже тогда серьёзнее он не становится, всё так же открыто смотря на Глена и даже не думая предпринимать какие-то действия для своей самообороны, он только уклоняется.       — Что это было, придурок? — цедит сквозь зубы Глен, и его гневный взгляд даёт понимание того, насколько же он зол.       Шинья не меняется в лице, он всё также мягко смотрит на Глена и совершенно беззаботно спрашивает:       — О чем ты, Глен?       Ему нравится, как звучит имя парня, поэтому его он тянет нараспев, чтобы прочувствовать каждую букву.       Шинье начинает казаться, будто он стоит у костра, настолько его обдаёт жаром гнева Ичиносе, но он и не думает отступать, лишь осторожно делает шаг ближе, всё же ожидая ещё одного удара. Глен так быстро не остывает.       — Не притворяйся дураком, ты знаешь, о чем я, — чуть ли не выплевывает Ичиносе.       Шинье кажется, что он плюётся раскаленным ядом, но и это выглядит для него забавно.       Это завораживает, даже если он рискует попасть под струи этого самого яда.       От Глена ему не страшно принять даже смерть. Глен для него всё.       (Шинья вполне осознает, насколько он одержим этим парнем.)       Хиираги решает подчиниться желанию Глена и начать говорить правду, даже если очень не хочется, особенно если не хочется. Глен требует от него всего несколько вещей, и одно из них — правда. Всегда, насколько бы жестокой она не была.       (Шинья знает, что насколько бы сильно не ошибся, Глен простит его, потому что в этом мире они цепляются только друг за друга.)       — Глен, я должен был так сделать, — тон Шиньи предельно серьёзен, и его глаза лучше всего подтверждают ответственный подход к разговору. — Если бы я так не поступил, то… сейчас бы ты со мной не разговаривал.       Он не может ни о чем жалеть и плакать, потому что Глен благодаря этому живой и сегодня не поминают лишь память о нем, и это важнее.       — А если бы не удача, то сейчас и тебя тут не было бы, — шипит парень, оказываясь очень близко к Шинье и хватая его за воротник. — Ты чем думал в тот момент, идиот? Так нравится бросаться чуть ли не в пасть титанам, так умереть хочется, да? Так я тебе это могу быстрее обеспечить. И явно болезненнее, хочешь?       — В тот момент мне и думать-то не хотелось, о чем ты? — Шинья иронично поглядывает на друга и лишь усмехается. — Глен, ничего ведь страшного не произошло, почему ты злишься? Всё ведь в порядке. Все живы…       — Вот именно, что живы! Благодаря удаче, не иначе. Шинья, ты нарушил строй, подставляя этим весь отряд, так ещё и себя угробить этим решил? Какого черта?       — Благодаря этому ты жив, а это важнее.       Шинья повторяется, он это ясно понимает, но больше ему нечего ответить на вопрос Глена. Он одержим лишь одним фактом, лишь одним человеком, и если потребуется, то он готов пожертвовать многим ради его благополучия, даже если это будут жизни множества людей.       Шинья не любит наблюдать, как на вылазках умирают его друзья, он просто не любит видеть смерть, какой бы она не была, не хочет, чтобы из-за него кто-то погиб, боится этого неосознанно и знает, что обязательно будет об этом сожалеть, но если дело касается жизни Глена, то уже ничего не имеет значения, и Шинья уже ничего не боится.       Шинья готов позволять товарищам умирать, лишь бы не Глен, ему всё равно, если из-за него кто-то умрет, главное, что это не Глен, и он точно не будет об этом сожалеть, потому что Глен жив.       Но Шинья будет делать вид, что ему жаль. Иначе его не допустят к следующей вылазке, и он будет не в силах защитить парня, этого парень боится сильнее, чем того, что его раскроют. Ему не страшно то, что его ложь всплывет, ему всё равно, но этого допускать нельзя, иначе узнают, значит, оставят в штабе, не пустят вместе с Гленом. Вероятность того, что Ичиносе погибнет, станет слишком высокой, Шинья не может этого допустить.       «Кто угодно, только не Глен, — думает он. — Лишь бы не он».       Глен же, стоящий напротив него, хмурится, зло смотрит, вообще не отводя взгляда, но Шинье не страшно, он не волнуется. Он рядом, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо.       — Шинья, — начинает парень, пристально на Хиираги смотря, — никогда не рискуй своей жизнью, что бы не случилось. Какой бы не была ситуация, даже если бы в опасности был я, не смей этого делать. Не спеши умереть раньше времени, идиот. Ты понял меня?       — Но, Глен…       — Молчи, — шипит Ичиносе. — Никогда не смей такого больше делать! Понял?       Глен смотрит упрямо, не собираясь отступать, Хиираги знает, что это может затянуться надолго. А им, уставшим, только что вернувшимся с вылазки, нужен отдых, а не ссора, что может и последней в их жизни стать. Незачем так просто зазря тратить драгоценное время, что в любой миг может для них оборваться.       Шинья поджимает губы и с трудом, но кивает, соглашается, Глен же оглядывает его недоверчиво, но, в конце концов, верит в то, что парень всё понял.       Глен устало вздыхает и наконец-то манит Шинью к себе в объятия, такие для них долгожданные.       Хиираги крепко прижимается к Глену, вцепляется в его одежду пальцами и вновь обещает себе то единственное, чему никогда не позволит произойти на своих глазах. И никто не сможет переубедить его, заставить поверить, что это убеждение неправильное.       Если то решение, которое он когда-либо примет, спасет Глена и позволит ему жить дальше, при этом забрав чью-то жизнь, даже самого Шиньи, он никогда о нем не пожалеет.       Потому что Глен для Шиньи — целый мир, и его существование важнее всего на свете.       Поэтому, пока Глен рядом, Шинья ни о чем не жалеет.