Цена Красоты

      Всё потому, что ему нравилось, как выглядели его лодыжки. Как они были такими тонкими, что, казалось, их можно сломать, как веточки. Какой заметно тонкой была кожа на них, как выпирала кость. Было что-то прекрасное в том, как привлекательно они выглядели, такие изящные, такие тонкие. Он смотрел на свои лодыжки каждое утро, любовь к ним вызывала у него слёзы. И когда он носил брюки, которые были велики и длинноваты, темнее любого чёрного цвета, те брюки делали его лодыжки ещё прекраснее. Их приходилось значительно подворачивать, а тугой ремень до боли сжимал бёдра, и иногда он сомневался, что потом вообще снимет их, но оно того стоило. Тёмный цвет приятно контрастировал с его чересчур бледной кожей, а мешковатость только подчёркивала, какими крошечными были его лодыжки. Одним утром, когда он стоял лишь в этих брюках перед зеркалом, он понял, как сильно жаждал этого. Тонкость. Костлявость. Он хотел её везде, не только на лодыжках. Он хотел, чтобы остальное тело тоже было прекрасным.       Его глаза прошлись по плоскому животу, рукам-макаронинам, впалым щекам, но они не видели, насколько тощим уже было тело. Нет, они видели полноту, невидимую складку живота, несуществующую дряблость рук, фальшивую упитанность щёк. Чёрт, как же он ненавидел это, то, каким толстым он выглядел в зеркале. Единственной отдушиной были его прекрасные…изящные…тонкие лодыжки. В тот день он подсознательно поставил себе цель: достичь верха этой красоты.       Тонкий.       Тощий.       Идеальный.       Возвышенный.       Так это началось. Диеты. Голодовка. Рвота. Всё это. И всё из-за его лодыжек. И это продолжалось. Четыре года. Всю старшую школу он провёл в туалете, избавляясь от остатков съеденных миниатюрных ланчей. Если их вообще можно так называть. Салатный лист. Яблоко. Бутылка воды. И таблетка. Вкуснятина. И когда его живот урчал, моля о еде, он просто игнорировал эти звуки, съедая ещё одну таблетку, и мысленно (или физически) давал себе пощёчину. "Ради красоты, — повторял он про себя, как мантру. — Ради лодыжек."       Если его друзья, семья, учителя и заметили это, то ничего не сказали. Он делал вид, что всё было в порядке, как будто всё его тело не кричало в агонии, и все вокруг делали так же. В конце концов, это было проще всего. Закрыть глаза. Притвориться неведующими. Это было так, так просто, и он был благодарен этому.       В последний год старшей школы к нему подошёл незнакомец и спросил: — Эй, парень, классно выглядишь. Хочешь стать моделью?       Как же он мог от такого отказаться? Словно на все его мольбы наконец ответили. Он собрался показать миру, каким прекрасным стал. Но придя домой тем вечером и взглянув в зеркало, он скривился в отвращении. Он до сих пор был слишком толстым. Всё ещё свисающий живот. Его слабые руки. Упитанные щёки. Светлые глаза потускнели, когда он взглянул на себя. Как он вообще собирается прийти в таком виде? Позировать с этим ужасным телом? Он настолько затерялся в мыслях, что даже забыл посмотреть в зеркало. По-настоящему посмотреть. Без навязчивых мыслей, затуманивающих разум. Потому что если бы он посмотрел искренне, то увидел бы, каким скелетом стал. Как его глаза уже немного впали в череп, как его ключицы выпирали так сильно, что о них можно было порезаться, как можно было пересчитать каждое его ребро, прочертить линию бёдер, как его позвоночник норовил переломиться каждую секунду.       Нет, всё что он видел – свои лодыжки. Его идеальные маленькие лодыжки. Он был слеп к своему умирающему телу.       Четыре месяца он не ел. Ни разу. И даже если и ел, то тут же блевал спустя двадцать минут. И когда он дошёл до отметки в четыре месяца, то потерял сознание посреди урока. Он проснулся в госпитале с капельницами, торчащими из его вен, медленно вкачивающих в тело воду. И улыбнулся. Он, наконец, идеален. Он стал худым. Когда его выпустили из госпиталя, то родители, наконец, заставили мальчика есть. Но они и не подозревали, что скоро всё будет смыто в туалет, когда сын должен был делать домашнее задание.       Спустя несколько недель уговоров, что он был в порядке (он не был), парень вернулся в модельное агентство и заполнил бланк. Девушка за столом регистрации протягивала ему бумаги, когда, наконец, взглянула на него и спросила: — Сэр, вы точно в состоянии позировать?       Он жизнерадостно рассмеялся, заверяя леди, что был (не был), и с широкой улыбкой вернул заполненные бланки. Звонок из агентства не заставил себя ждать, его пригласили на интервью. — Вы сможете прийти завтра вечером? — спросили они по телефону.       И он ответил «да», говоря, что не занят (он был, но не сказал им, что ему был назначен постельный режим до конца недели из-за боли, что циркулировала по его телу). — Номер четыре.       После окончания школы его карьера пошла в гору, и он дошёл до того, что бросил университет ради осуществления своей мечты. Его билет в высшее измерение – статус знаменитости. И ему это нравилось. Каждая минута (или так он считал). И всё благодаря лодыжкам. — Номер четыре?       Его чудесные, тонкие, изящные- — Последний раз зову, номер четыре!       Он резко очнулся от ступора, осознавая, что был, вообще-то, номером четыре. Он быстро встал с места. — Я здесь!       Затем, несколько волонтёров торопливо провели его к мужчине, держащему портновский сантиметр. — Рад, что вы всё же решили присоединиться к нам, — сказал он, со свистом разворачивая ленту. — Отдайте заполненные бланки и портфолио Миранде. Мы снимем с вас мерки перед выходом на дорожку.       Он отдал всё необходимое девушке, которая, как он понял, была той самой «Мирандой», которая уже была готова сорваться на мерщика, но взяла себя в руки, слегка поникая плечами. Миранда была одета так же, как и остальные волонтёры, только на её свитер были нашиты логотипы знаменитых модных брендов, и в волнистых коричневых волосах девушки была сочетающаяся с костюмом серая лента. Она пробежала взглядом по его документам и портфолио. — Мистер Билл Сайфер? — спросила она. — Единственный и неповторимый! — ухмыльнулся Билл, и его губы разошлись в фирменной, ослепительной хищной улыбке.       Затем мерщик утянул его в сторону, вертя в руках, как тряпичную куклу. Он измерил расстояние от изящных запястий до подмышек, затем ширину плеч, обхват груди, талии, бёдер, длину ног. Он записал цифры на лист бумаги и запихнул их в подписанную Сайфером анкету. — Хорошо, мистер Сайфер, Миранда покажет вам, куда идти дальше.       Билл последовал за девушкой, которая привела его к псевдо-дорожке для дефиле, которая была парой длинных балок, приставленных друг к другу вплотную, и маленькой лестницей в углу. — Здесь вы будете ходить, мистер Сайфер, — объяснила Миранда, и, хотя для Билла это далеко не впервой, он решил подыграть леди, вежливо кивая. — Вы идёте по дорожке под музыку, позируете для жюри, возвращаетесь и делаете это ещё раз. После наш фотограф сделает снимок, и вы можете идти домой.       Блондин кивнул Миранде, поднимаясь по небольшой лестнице на дорожку для дефиле. Он увидел, как девушка пробила себе локтями дорогу к жюри, их было шестеро, и передала им его документы и портфолио. Те быстро переговорили друг с другом и знаком велели включить музыку.       Из колонок послышалась песня, громко проиграла целая серия мощных и неразборчивых битов. И, затем, он сделал первый шаг. А дальше включился автопилот. Каждый его шаг был выверенным, глубоко личным, и шёл в такт с музыкой. Покачивание бёдер, уверенность в каждом движении, то, как он держался выше всех в этой комнате. Уголком сознания Билл знал, что зацепил жюри ещё при первой позе, кладя ладонь на бедро и слегка наклоняясь в сторону. Он недолго держал позу, поворачиваясь боком, чтобы показать профиль, и надменно прошёлся обратно по дорожке, только чтобы тут же вернуться и снова встать в позу.       Билл дошёл до конца псевдо-дорожки, и музыка резко оборвалась. — Благодарим вас, Мистер Сайфер, — сказал один судья, поднимаясь со стула. — Мы дадим вам знать в течение недели, если вас выберут участвовать в ежегодной Неделе Моды Гравити Фолз.       "Вы хотите сказать, когда меня выберут", — нахально подумал он, но не сказал ни слова, слегка поклонившись жюри перед тем, как подойти к фотографу. Когда фотосессия была окончена, а портфолио вернулось к обладателю, его официально отпустили. Он пожал руку фотографу («У вас та ещё хитрющая ухмылка, Мистер Сайфер.» «Знаю, благодарю.») и сразу же вышел из здания. Его взгляд упал на других моделей, отмечая их наряды, туфли, макияж. Он легко мог отличить новичков от опытных. Они носят более тяжёлый макияж, тщательнее укладывают волосы, и, что самое очевидное, их ноги пружинили, когда каблуки отстукивали по полу спешную дробь. Он тихо рассмеялся, поворачивая голову к машине, и встретился взглядом с другим человеком. Мужчиной.       Они были почти одного роста, Билл был лишь чуть ниже парня. У незнакомца была слегка загорелая кожа, и несколько веснушек были рассыпаны по его носу. Глаза были тёмно-карие, а из-под кепки торчала копна кудрей. Сайфера на секунду озадачило сосновое дерево на головном уборе мужчины. "Сосенка, значит? Вот это было бы прозвище", — подумал он. Сосна была одета в простую серую футболку, джинсы и просторную чёрную куртку, которая не позволила Биллу оценить фигуру незнакомца. В руках у парня была большая чёрная папка-портфолио и этюдник с парой карандашей. Прежде, чем Сайфер успел сказать хоть слово, незнакомец торопливо извинился и обошёл Билла. Блондин смотрел Сосне вслед, и не мог не поднять бровь, когда тот прошёл стойку регистрации и вошёл в комнату, на двери которой висела табличка «ТОЛЬКО ДИЗАЙНЕРЫ».       Билл пытливо задержал взгляд на двери, и, когда незнакомец вновь вышел из неё, их взгляды встретились. Сайфер не упустил то, как глаза мужчины быстро прошлись по его телу, и, если бы не было очевидно, что он дизайнер, блондин решил бы, что парень его рассматривал. Но вместо этого, Сосна взглянула Биллу в глаза в последний раз и зашла в главный зал. В немногим знакомой улыбке растянулись губы Билла, и он, повернувшись на каблуках, направился к машине.       Незнакомец, которого звали вовсе не Сосна, прокладывал путь через стоящих моделей и общительных волонтёров. Он обошёл стол жюри и подошёл к стенду фотографа, где и нашёл свою сестру, стоящую к нему спиной и наблюдающую за фотосессией модели. Он мягко дотронулся до её плеча, и девушка так быстро обернулась, что её волосы чуть не ударили брата по лицу. — Диппер! — воскликнула она, обхватывая руками его шею и притягивая в объятье. — Эй! — рассмеялся он, также крепко обнимая сестру в ответ. — Как идут прослушивания?       Мейбл громко фыркнула, надувая щёки. — Это просто нечестно! Тут расхаживают все эти великолепные парни и девушки, а я даже поговорить с ними не могу! К тому же, один парень постоянно забывает моё имя! В прошлый раз он назвал меня ‘Мирандой’.       Диппер рассмеялся в ответ. — Ты про Авери? Который снимает мерки?       Мейбл кивнула, кидая на упомянутого мрачный взгляд. — Забудь о нём, Господи, он даже моё имя не произносит правильно, а мы общаемся почти каждый день, — заверил он её, успокаивающе приобнимая рукой. — Да, не важно, — пожала плечами Мейбл. — Но это не отменяет факта, что он говнюк. — Уж такой по жизни, — ответил Диппер, фыркая.       До конца дня они смотрели, как модели ходили одна за другой, но Пайнс потерял интерес после двадцатой, поэтому он решил вернуться в комнату для дизайнеров и сделать несколько набросков. Странно было думать об эскизах, дизайнерстве. Он всегда считал (как и все остальные члены семьи), что Мейбл пойдёт в индустрию моды. И тем не менее, в один роковой день Диппер решил порисовать в своей тетради по математике из чистой скуки и закончил тем, что создал целую коллекцию предметов одежды. Он держал своё увлечение в тайне довольно долго, пока Мейбл не нашла одну из тетрадей, страницы которой были полны его дизайнов. Писк, который она издала, кидая тетрадь ему в лицо, напоминал Пухлю, когда тот бегал вокруг Хижины Чудес в поиске еды. Или Мейбл. Одно из двух.       Поэтому, с постоянной поддержкой и побуждениями сестры, Диппер посетил все возможные уроки искусства в старшей школе, и закончил тем, что поступил в колледж Модного Дизайна и Искусства Сбыта. И вот он здесь. Создаёт коллекцию одежды для Недели Моды Гравити Фолз. Невероятно даже представить, как безумно далеко он зашёл, но Пайнс не жалел ни секунды потраченного времени. Даже долгие бессонные ночи, проведённые за простым разглядыванием чистого холста, стоили результата.       Диппер сидел в комнате один, рассматривая лист с предыдущими дизайны, созданными для шоу. Парень вздохнул, переворачивая страницы альбома. Ничто в последнее время не получалось так, как он того хотел. Брюнет положил голову на стол, невидяще уставившись на этюдник. Как ни жаль ему было это признавать, сейчас Пайнс страдал от самой большой нехватки вдохновения, которая у него когда-либо была. Он закрыл глаза, раздумывая. Диппер считал, что его одежда была слишком обыденной, слишком простой. Ему нужно было вдохновение от чего-то, чего угодно, но где это найти?       Мысли Диппера вернулись к странной модели, с которой он сегодня столкнулся. В нём было что-то особенное. Пайнс вспомнил растрёпанные светлые волосы, пронзительные голубые глаза, выступающие скулы, тонкий нос, чистую кожу. Он был худым, даже слишком, Диппер легко это увидел даже сквозь костюм. Парень подумал, какую бы одежду надела эта модель, если бы прослушивание не требовало стандартной чёрной футболки и джинс. Какое-то время он цеплялся за эту мысль, вообще-то довольно долгое время, а в его голове зарождались возможные идеи. Может, он только носил чёрную и кожаную одежду? Или его стиль был куда более экзотичным, с перьями и дерзкими принтами? Или, может…золото? Диппер, кстати, довольно легко это себе представлял. Множество массивных золотых украшений. И белые, длинные, ниспадающие одежды из прозрачной ткани, наложенной слой за слоем. Диппер был готов поспорить, что в них незнакомец выглядел бы, как Бог.       Его глаза резко распахнулись. Зрачки Пайнса расширились, наполнившись картинами золота и белых одежд. Его палец дёрнулся, и Диппер схватил близлежащий к нему карандаш. И начал работать, и единственное, что он видел, была та странная модель.