Шаг в пропасть

      Холод, оцепенение разрастаются. Я не ощущаю собственных шагов, действий, мозг как будто отключается от тела, дает ему жить рефлексами, заученными движениями. Я спешу уехать. Не глядя, куда, просто подальше. Ото всех, в безлюдье.       Внутри сжатая пружина. Чертова сжатая пружина, которая вот-вот выпрямится. Глубже вдыхая воздух, бездумно шарю по карманам. В пачке всего три сигареты. Беру первую, торопливо зажигаю и судорожно вдыхаю, до упора. Пара затяжек, и дым согревает горло, еще пара-тройка — отрезвляюще печет.       Плюхаюсь на землю. Сминаю окурок пальцами, прижигая ладонь. Легкая боль ожога пробивает стену, пружина внутри разжимается. Я позволяю себе крик в пустоту, удары, самобичевания. Не останавливаюсь, пока гнев клокочет внутри.       Ненавижу эту чертову ситуацию! Эти гребанные условия, свое чертово положение! Ненавижу те обстоятельства, что окружают ее, наши отношения. Ненавижу Ляхтича, Астрагора, гребаный Орден!.. Все вокруг...       Как сделать так, чтобы нам троим было хорошо? Пожертвовать собой, во благо Василисы и ребенка? Или судьбой, будущим этого ребенка для нашего счастья? Эгоистично, слишком эгоистично. И не будет у нас счастья, когда я стану лишь оружием в руках Астрагора. Значит, стоит отпустить. Один против минимум двух. Может, даже не говорить ей об этих условиях? Оставить без выбора...       Нащупываю телефон в кармане и возвращаюсь к машине. Мне еще нужно немного времени, а она наверняка не может найти себе места. Пусть только ответит, пусть будет в безопасности... Пока идут гудки, нервно кружу у автомобиля.       — Да? — тихо, до болезненного робко. Но это ее голос, и я с облегчением выдыхаю.       — Мы поговорили. Он отпустил меня, пока. Извини, что не позвонил сразу, мне нужно было время... побыть одному. Как ты? Все в порядке?       — Да, вполне. Я попросила отвезти меня к тебе на квартиру.       — Ты там сейчас одна?       — Да, в подъезде. Мы зашли вместе.       — Я сейчас приеду. Постарайся лишний раз никому не попадаться на глаза.       — Хорошо, я буду осторожной.       — Умничка. Я уже еду.       Черт! За квартирой наверняка следят люди Ляхтича. Времени почти нет. Чем раньше я буду рядом, тем лучше. Нужно было сразу звонить ей, ехать туда. Если с ней что-то случится...       Я торопливо, нервно завожу двигатель. Страх гонит вперед сильнее растерянности и опустошения. Быстрее, только быстрее. Светофоры, чертовы пробки!.. Каждая минута сдавливает горло сильнее. Нервы на пределе.       Я явственно вспоминаю красные полосы на ее спине, бедрах. Синяки, царапины... Каждое чертово прикосновение, что причиняло ей боль. Она сейчас одна, уязвима, беззащитна. Ее легко обидеть, легко насильно схватить, ударить, увезти. Я не могу секунда за секундой торчать под светофором, минутами ждать в пробках. Проклятому городу с его бешеным ритмом плевать. Плевать на ее жизнь, ее безопасность, ее комфорт.       Меня тянет снова позвонить, на этот раз не отключать звонок, пока мы не вместе. И я делаю так, набираю ее, с волнением жду ответа. Василиса отвечает, и от ее голоса тревога, гнев болезненно мешаются с облегчением. Пока мы на связи, у меня есть иллюзия контроля над ситуацией.       — Просто рассказывай что-нибудь, — прошу после недолгого молчания.       — Что? — шепчет Василиса и, слышу по голосу, улыбается.       — Что-нибудь... О чем приятно вспоминать. Я мало знаю о твоем детстве, юности.       — Я о твоих тоже. Что ж... Про Лешу и гимнастику ты немного знаешь... Я как-то повадилась лазать на улицу через окно. У моего окна росла яблоня, одна ветка была искушающе близко, и я один раз осмелилась спуститься по ней в сад. Потом еще раз, и еще... Родители были в ярости! А еще мне нравилось прятаться в библиотеке за занавеской. Это был мой личный уголок... А где бы прятался ты, если бы у тебя всегда был доступ к этому месту?       — Мы с семьей часто отдыхали на природе, ездили к определенному месту. Папа как-то показал мне одну поляну неподалеку, с озером. Когда мы были там, у озера во всю цвели ландыши. Еще... глупая мальчишеская мечта... Какой-нибудь клочок океана, где всегда бушует шторм, и волнами бьет корабль, каравеллу...       — Шторм? Интересные у тебя вкусы для личного уголка, — хихикает Василиса.       — Мне нравится море. Особенно, непогода в море. Тогда человек совсем ничтожен рядом со стихией. Есть в этом что-то... Когда нужно бороться за свою жизнь с природой, доказывать самому себе, что ты достоин пройти этот шторм и плыть дальше.       Сейчас как раз такой шторм. И это уже не похоже на игру, только на ожесточенную схватку за жизнь. Не только за мою. И сдаться, позволить обстоятельствам одержать верх, я не могу. Не имею права, когда за моей спиной Василиса и наш ребенок. Нужно искать выходы, просчитывать каждый вариант, каждый шаг. Научиться идти не только напролом, но и медленно, где-то в обход, где-то хитростью, где-то отступать и уступать. Мое упрямство уже создало нам проблемы, поставило под угрозу будущее.       У подъезда тихо, спокойно. Вечернее небо, стылый, сырой воздух создают иллюзию обычного, спокойного вечера, когда каждый торопится домой, в свою квартирку, к семье. Стараясь выглядеть как можно расслабленнее, прохожу в подъезд и прислушиваюсь, осматриваюсь. Тихо.       — Я в подъезде. Ты? — говорю предельно тихо, осторожно проходя глубже.       — На лестничной площадке, на этаже, — шепчет в трубку Василиса.       Выдохнув, направляюсь к дверям. Считаю ступени, этажи. Осторожно, выверяя каждый шаг, прислушиваясь. Дом живет своей привычной жизнью: где-то лает собака, кто-то громко смеется, лязгают створки лифта, торопливо цокают каблуки. Слишком обыденно, спокойно. Или мы уже настолько параноики, что не можем адекватно принимать совершенно прозаичные звуки?       Василиса встречает меня встревоженным взглядом. Напряженная, готовая сопротивляться — при виде меня теряет всю свою собранность и бросается ко мне. Я ловлю ее в объятия почти с отчаянием, прижимаю к себе, глубоко вдыхая сладкий аромат волос. Ее хрупкость в моих руках успокаивает и придает решимости. Никогда. Я не дам Астрагору крутить мною во вред ей и нашей семье.       — Идем? Нам лучше побыть у меня, дождаться ночи.       — Хорошо. А ключи?       — С собой.       — Ты всегда такой предусмотрительный?       — Редко чищу карманы.       Василиса тихо хихикает. Улыбаюсь в ответ. Прежнее оцепенение отступает, только на задворках сознания остается неявное волнение, тяжесть принятых решений и будущего.       На этаже пусто и спокойно. Несмотря на полное благополучие вокруг, дверь открываю осторожно. Василиса крепче сжимает мои пальцы. Сама взволнована или подхватывает паранойю от меня? Квартира встречает родным запахом и тишиной. Темно. Щелкаю выключателем у двери, и коридор привычно озаряется светом. Мы проходим до кухни.       — Чем займемся? — осторожно тревожит покой вопросом Василиса, подавая мне свое пальто.       — Хорошо бы поужинать. Сейчас проверим, есть ли в холодильнике что-то свежее и съедобное.       Едва ли. В последний месяц меня мало интересовало полезное и полноценное питание. Но в магазин выходить не стоит.       — Ну...       Василиса с сомнением взглядывает на меня.       — Если молоко прокисло, можно попробовать сделать оладьи. У тебя есть мука?       — Точно нет.       — Крупы? Макароны?       — Или яичница. Есть сосиски.       — Чудесно! Студенческий ужин.       — Наверняка богатый, да?       Мы вдвоем переглядываемся, едва сдерживая смех. Что она, что я — вдвоем не знаем настоящей жизни студентов. У обоих в семье был достаток и возможности полностью оплатить обучение, закрыть все наши расходы. Я лишь частично познал самостоятельную жизнь с символической суммой в кармане, когда на третьем курсе решил отделяться от родителей, и для меня это было больше блажью, чем необходимостью.       Вдвоем занимаемся ужином. Василиса переодевается в одну из моих футболок, и теперь стоит у плиты с обнаженными ногами, нежная и беззащитная. Руки тянутся к ней. Я почти не отхожу, да и не нужно вовсе. После выдвинутого условия Астрагора сложно выпустить ее из объятий, и я держу ее за талию, дышу ее запахом, наслаждаюсь мягким теплом под пальцами, устроив ее ступни на собственных ступнях, чтобы она не мерзла. Хочу скорее забраться пальцами под свою футболку, ближе к ее нежной коже.       Ужинаем в гостиной, включив фильм на ди-ви-ди. Василиса с интересом смотрит боевик, прижимаясь к моему боку. Я иногда поглядываю на нее. Интересно, как она реагирует на брутальные криминальные разборки в сценарии. Не думаю, что это трогало ее жизнь до того момента, как погибла Лисса Огнева. А ведь ее родители и мои активно участвовали в преступной деятельности и бизнес строили за счет тех нечестных денег. Я никогда не осуждал их, даже не думал. Это было привычно, это было... необходимо? Мама не любила об этом говорить, а отец... Он держался убеждения, что для защиты близких, семьи в смутные времена лучше быть вором, чем чистым, честным человеком.       — Почему люди так просто в это встревают? — когда по экрану ползут титры, шепчет Василиса.       Глянув на нее, замечаю слезы в глазах. Обнимаю ее крепче и приподнимаю, усаживая к себе на колени. Василиса охотно устраивается на бедре, подтягивая колени к груди, и прижимается лбом к моей щеке. Я заслоняю ее руками.       — Вначале можешь не осознавать опасности. Кажется, что свалившиеся на голову деньги — благословение, и только в бегах начинаешь осознавать глубину ямы, в которую вгоняешь себя и своих близких.       — Хочешь сказать, это происходит почти случайно?       — Случайно, по глупости, недальновидности. Череда маленьких факторов. Гвозди не так велики, но плотно прибивают крышку к гробу, согласись.       Василиса затихает. Тяжело выдыхает. Я выключаю телевизор и прислоняюсь губами к ее макушке. По сути, нам тоже не требовалось много, чтобы вляпаться по самое не хочу. Только наш сценарий — больше женский роман, чем мужской, назидательный.       — Я не хочу, чтобы все закончилось нашей смертью. Смертью одного из нас. Может, лучше умереть вдвоем, рядом друг с другом, чем... Я не хочу жить без тебя.       — Теперь у тебя будет результат нашей любви — наш ребенок. Если погибнешь ты, мне вовсе ничего не достанется, поэтому даже думать не нужно, чья жизнь ценнее.       — Звучит эгоистично, — с некоторым укором шепчет Василиса, и ее глаза, затуманенные слезами, колют острее ножа. — Ты выбираешь мою жизнь, потому что моя смерть оставит тебя ни с чем.       — Я вообще не хочу выбирать, чью либо смерть. Примем душ? У нас есть пара часов, чтобы поспать.       Не отпуская ее, встаю. Василиса цепляется за мои плечи, прижимается ко мне. Мы могли бы смеяться этим вечером, дурачиться, отодвинув все тревоги и опасности на задний план. Но держали себя в напряжении. Не хочу, чтобы это напряжение держало ее те немногие часы, что мы здесь. Ей стоит больше отдыхать, видеть вокруг больше позитива.       От душевой веет теплом. Вода нагревается быстро, и Василиса мягко отстраняется от моих рук. Обнаженная, переступает бортик и становится под воду. Я смотрю на нее, все еще ощущаю в руках тепло ее кожи, контраст между тканью футболки и ее нежностью. Мне нравится видеть, как вода стекает по ее спине и ягодицам, ногам, по грудям и животу. Василиса ловит на себе мой взгляд, слабо улыбается и переступает с ноги на ногу, будто приглашая меня встать рядом. И я становлюсь. Не успеваю опустить ладони на ее талию — она первой прижимается ко мне. Привычно, но все так же до одури приятно ощущать членом, животом ее мягкие ягодицы.       — Мы точно будем душ принимать? — шепчет Василиса, поворачивая лицо ко мне.       — Все зависит от того, насколько ты устала и к чему настроена.       Опускаю ладони на ее плечи, веду ниже, к локтям. Ее тонкие руки приятно ложатся в мои ладони. Василиса тихо смеется, тянется к моим губам. Накрываю ладонью ее шею, мягко, осторожно давлю пальцами. Она вздрагивает, прерывает поцелуй и смотрит на меня. В глазах доверие, пьянящая нежность. Тонкие пальцы касаются моих рук, скользят выше, к плечам. Мягко придерживая ее за шею, опускаю свободную ладонь к бедру. Она с тихим стоном сдвигает ногу, разрешая прикосновения.       — Еще рано, — шепчу, затрагивая ухо губами.       — Для тебя никогда не рано.       Слишком заманчиво. Но я сдерживаюсь. Поднимаю руку выше, мягко сжимаю талию. Василиса выдыхает. Чуть отстраняется, поднимается на носочки, ладошка обхватывает член, скользит по стволу. Уже ощущаю головкой ее призывное тепло, ее влагу. Ничего не стоит обхватить ее бедра и войти, полностью ощутить ее первичное возбуждение. Еще слабое, хрупкое, как цветок, привлекающее ее доверием, нежностью. Я хочу хранить этот цветок, а не топтать и мять его. Василиса решает иначе, ведет меня по тонкой грани, сжимая член бедрами, прижимая к себе ладонью.       — Огнева...       — Приятно?       — Очень.       Целую ее в шею, вдыхая аромат кожи. Неспеша, мягко прижимаясь к коже губами. Ее плечо, ключица... губы. Обхватываю ладонями груди, мягко сминаю, затрагиваю пальцами напряженные соски. Не отнимая от меня губ, Василиса стонет, чуть быстрее вращает бедрами, прижимаясь ко мне. Тепло сменяется жаром, и я ощущаю это. Каждый поцелуй, каждое касание наполняет ее тело жаром, и она почти плавится в моих руках, нежная и податливая.       Вхожу в нее осторожно, не спеша, наслаждаясь каждым миллиметром горячей, влажной плоти. Протяжный стон затягивает узел в животе. Веду рукой от талии к бедру, слегка давлю, и Василиса послушно наклоняется, упирая руки в стену. Медленно, глубоко, прижимая ее бедра к себе.       Ее стоны, вздохи, мягкие движения бедер в такт со мной, ее тепло. Подступаю ближе к стене, и она распрямляется, дает пропустить пальцы между своими пальчиками. Чуть быстрее, бегло целуя в губы, задевая шею, плечо, прижимаясь свободной ладонью к животу, к груди. Она слишком приятная и вся моя. Ее запах, ее голос, ее нежность и жар, каждый изгиб ее тела, каждая родинка... Хочу раствориться в ней и растворить ее у себя под кожей. Ее ноги слабеют, и я крепче обхватываю талию. Не останавливаюсь, упиваясь ее мягким давлением, ее жаром. Еще и еще, раз за разом...       — Ох!..       Так хорошо! Чертовски приятно... Прижимаясь носом к ее волосам, смеюсь в восторге. Вжимаю Василису в себя, едва сохраняя осторожность. Хочу зацеловать ее, укутать своими объятиями в постели.       После горячей воды, пара спальня кажется прохладной. Василиса задерживается на несколько минут, и я стараюсь внести для нее чуть больше тепла и уюта. Жду ее в постели, немного согревая простыни. Мы не задержимся надолго, но ей нужно немного поспать, в тепле и безопасности.       — Сколько у нас времени? — проходя в комнату, спрашивает Василиса.       Шаги робкие, осторожные. Она не чувствует себя хозяйкой здесь, не показывает претензии на владение, и это несколько ранит меня. Эта квартира, дом, что достался от родителей, — теперь так же ее, как и мои. Не владеет, но имеет право ходить смело, без опаски и осторожности, менять и задавать свои правила. Хочу снять с нее обязательства жены Ляхтича, снять тяжесть его решений, его слабости, которую он сеет вокруг жестокостью. Это не то, что должно лежать на ее плечах, оттягивать шею, сковывать тело. Не хочу, чтобы и наши отношения были для нее похожей обузой.       — Часов пять. Отдыхай, ни о чем не тревожься.       Откидываю для нее одеяло, приглашая к себе. Василиса, как кошка, осторожно и мягко забирается на кровать и устраивается рядом. Я подвигаюсь ближе к краю, поворачиваюсь на бок, уступая ей место потеплее, и она робко подвигается вплотную ко мне. Усмехаюсь, укрывая ее одеялом и объятиями.       — Тепло?       — Да, спасибо.       — Просовывай ко мне ступни — быстрее согреешься.       — Холодные же.       — Совсем чуть-чуть.       Холодные. Ее маленькие ступни, опускаясь мне на ногу, вонзаются в кожу легким холодом. Терплю, накрывая ее ноги второй ногой. Василиса скованно, из-за неудобства, обнимает меня, прижимается носом к плечу, касается кожи губами.       — Спасибо тебе, за все, — шепчет невнятно, не поднимая глаз. — Удивительно, как твои руки могут одновременно быть нежными и сильными...       Молча целую ее в макушку и опускаю ладонь на поясницу. Иллюзия, но она в моих руках, под моей защитой, вместе с нашим ребенком. Этот факт все ещё кажется удивительным. Не так давно в ней был весь мой мир, наш мир, а теперь у него есть физическое обличие. Ещё такой крохотный, хрупкий — часть её, часть меня, но отдельная жизнь. Теперь нет ничего важнее этого.

Конец POV Фэш POV Василиса

      Будильник грубо, варварски обрывает сон. Снова бежать. Не хочу. Под ладонью, ногами, грудью тепло его кожи. Тепло успокаивающее, манящее. Веду пальцами по груди, затрагивая мягкие волоски. Его ладонь накрывает мою, останавливая, пальцы второй мягко сжимают плечо.       — Пора, — бормочет хрипловато, затрагивая губами макушку.       Выдыхаю. Трусь щекой об его плечо, глубже вдыхая тепло его кожи. Хочется утонуть в нем, раствориться. Если бы можно было в объятиях друг друга прятаться от внешнего мира, от всех проблем. Но нельзя. Я с усилием сажусь в кровати, Фэш поднимается следом. Его губы мягко касаются плеча, следом шеи. По коже бегут приятные мурашки от его дыхания, тепла. Поворачиваю голову к нему, и он встречает мои губы мягким поцелуем. Неторопливо, нежно. От касаний его губ, языка, между бедер теплеет. Тело тает, готовое ввериться его рукам.       — Оставим нежности до лучших времен, — шепчет Фэш, скользнув кончиком носа по моему носу.       Сонливость не дает спешить. Мы собираемся, часто медля, мешкая. Выходим в студеную осеннюю ночь.       Октябрь близится к концу, и на улице сыро, холодно. В ветвях с обрывками листвы ютятся клочья тумана. Моросит. Небо тяжелое, синевато-свинцовое, болезненно подсвеченное городским освещением. Тихо. Морось почти беззвучно шелестит по асфальту и ветвям, опавшим листьям, крышам автомобилей. Город спит, кутаясь в теплые одеяла, прячась в спальнях.       Быстро проходим к машине. Хочется осмотреться, найти взглядом тех, кто следит за нами, проверить, насколько хорош их надзор. Но не оглядываюсь, торопливо ныряю в салон, напоследок глубоко вдохнув аромат мокрой земли, прелой листвы, сырости. В машине стыло. Фэш берет мои кисти в свои ладони, сохраняет тепло, пока автомобиль греется. Неуютно. Кажется, наш побег обязательно заметят. Что им стоит поехать за нами? Что стоит спровоцировать аварию или... Перестрелки ведь не только в боевиках бывают.       — Тревожишься из-за слежки? — вдруг спрашивает Фэш.       — Так заметно?       — Ты вся напряжена, лицо мрачное.       Явно не о светлом будущем грезишь. Передергиваю плечами, отодвигаясь. Пока он трогает автомобиль с места, выезжая с пяточка у подъезда, пристегиваюсь.       — Они ведь могут поехать за нами. Авария, перестрелка... что там еще есть для уничтожения неугодных элементов.       — Ничего нельзя исключать: мы не знаем, какой приказ у этих ребят. Если не поедут за нами, нужно будет проверить автомобиль на маячки и прочих подселенцев. Ляхтич мог уничтожить нас здесь, разными способами, но не стал. Не заявился в родительский дом, но я уверен, что ему не составит сложности узнать адрес и догадаться, что мы там. Он тянет время, дает нам ослабить бдительность.       Замолкаем. Не самый лучший разговор, нам и так хватает подобных. Фэш выдерживает высокую скорость, прорываясь по пустым дорогам сквозь сумрак, жидкий свет фонарей и клочья тумана. Я настороженно поглядываю в зеркала, но не вижу погони. Фэш напряжен. Лицо каменное, мрачное, и мне больше обычного хочется коснуться пальцами нахмуренных бровей, очертившихся резче скул, челюсти.       Останавливаемся неподалёку от пригородов. Фэш за несколько минут осматривает машину. Я, успев задремать по пути, пытаюсь быть настороже, не провалиться снова в сон, как бы не слипались глаза. Когда он возвращается, берет в ладонь мою кисть и мягко целует пальцы, как бы успокаивая, без слов сообщая, что все хорошо.

* * *

      Вечер густой тенью опускается на сад. Огоньки фонариков, что украшают садовые дорожки, не оживают в ответ на тьму, не освещают двор своим таинственным, сказочным светом. Проходя по дорожке к калитке, я вглядываюсь в сумрак, пытаюсь уловить силуэты кустов и скамеек. Вижу, но во мраке они кажутся угрожающими монстрами, нежели прекрасной составляющей уютного, почти сказочного сада. Слишком много угроз вокруг, слишком много прекрасного обезображено, изувечено окружающим мраком, холодом, смертью.       У нас сегодня гости. Много гостей для минувших затворнических дней. Это настораживает. Кажется, что с тенями сливаются люди Астрагорова и ждут, нацелив оружие на меня, на наших друзей. Мы с Фэшем по очереди встречаем гостей. На меня остается самая неоднозначная гостья, от которой многое зависит.       Мы виделись от силы несколько раз и почти не говорили лично. Теперь она смотрит на меня, сливаясь с сумраком. В груди давит от обид, вопросов, недоверия.       — Здравствуй, Василиса, — негромко произносит Нерейва Огнева, наверняка изучая меня из-под вуали, что закрывает лицо.       — Добрый вечер. Следуйте за мной, пожалуйста.       Спешу отвернуться, отступить в сторону. Иду к дому. Хочется скорее оказаться в тепле и свете, в кругу близких.       Я мало знаю о конфликте родителей и бабушки. Оказывается, я совсем ничего не знаю о своей семье. Нерейва Огнева была редкой гостьей в нашем доме. Я знала о ее существовании и отношении к нашей маленькой семье, о большем родители не говорили. Редкие семейные ужины — на моей памяти их было два-три — никогда не заканчивались мирно. Случайные встречи на приемах не обходились без яда, сарказма, насмешек. У нее острый язык — вот, что я знаю. И отец, и мама никогда не стремились уступить ей в острословии.       — Поговорим без лишних глаз и ушей? — проходя за мной в холл, предлагает госпожа Огнева.       Я слегка оборачиваюсь. Предложение звучит разумно. Мы с Фэшем думали сделать это вместе, но... Может, от короткого личного разговора будет больше пользы? Или понимания друг друга.       — Да, недолго. Пройдемте сюда.       — Ты неплохо осведомлена в этом доме. Привыкла?       От слов, простых, лишенных насмешки и яда, бросает в дрожь. Даже не слыша прямого оскорбления, обвинений, не могу себе их не представить.       — Просто запомнила расположение комнат. Я здесь больше гостья.       Пока. Мы все можем потерять. Фэш все может потерять из-за меня.       Пропустив гостью в комнату, прикрываю дверь. Маленькая библиотека, совмещенная с кабинетом, встречает нас тишиной и теплым запахом книг, дерева. Я вдыхаю этот аромат глубже в попытке успокоиться. Невольно касаюсь живота и спешу тут же отвести пальцы, испугавшись столь красноречивого жеста. Нашему ребенку будет лучше оставаться тайной, для всех, кроме нас с Фэшем.       — Расскажи немного о себе, Василиса. Семейные интриги и наша обоюдная гордость не оставили места простому знакомству, общению.       — Мне не казалось, что вы желали знать меня. Что вас интересует сейчас?       Она подходит ко мне, касается моих пальцев. Невольно дергаю рукой, оборачиваюсь к ней полностью. Ее лицо скрыто сеткой вуали, видны лишь очертания и взгляд. Темные глаза смотрят на меня прямо. Она кажется мне очень похожей на Астрагора. Должно быть, они ровесники.       — В твоих словах есть правда, — произносит она негромко и вдруг очерчивает пальцем край вуали. — В нашей семье был конфликт. Тихий, но очень некрасивый. Я бы сказала: возмутительный. Твоя мать, Лисса, была принята мною в семью еще девочкой, а после... Они с Нортоном полюбили друг друга.       Я ошарашенно замираю. Набираю в грудь воздуха, а выдохнуть не могу. Женщина тихо смеется. Протягивает ладонь ко мне — я не успеваю отстраниться — неожиданно нежно касается пальцами моей щеки.       — Да, новость своеобразная. Они не родные брат и сестра, но росли вместе, как родные. Это скандал, позор для всей семьи. Конечно, я была против, а они упрямо прятались. Нортон даже уступил мне, согласившись на брак с Нирой, но... Их отношения не прекратились. Лисса была разбита моей правдой, поставила себе в цель добиться успеха во что бы то ни стало. Тогда она сильнее вляпалась с Астрагором, Нортон следом за ней. Беременность и рождение тебя спутало ей карты, но она была счастлива. Нортон и подавно. Мне ничего не оставалось, только как принять всю эту ситуацию. Лисса пробовала начать все сначала, без Нортона, без тебя. Я тогда помогла устроить тебя к опекунше, сделать так, чтобы об их связи и ее последствиях известно было немного. Но они помирились, Нортон развелся, Лисса забрала тебя, они начали строить семью, бизнес. Вместе. И были счастливы — я видела это на редких встречах. Прожили вместе больше десяти лет, пока зависть и ненависть Мортиновой не оказались на дне бокала в виде яда. Я хотела помочь Нортону, мы могли бы помириться тогда, забыть обо всем. Но мой сын был упрям, отмахнулся. Когда сам попал в ловушку, вмешаться мне не дал уже Астрагор. Старик игнорировал любые мои попытки поговорить, пока Нортон не оказался на свободе сам. А потом авария, твоя быстрая свадьба. Я ошиблась, когда позволила себе отпустить все, позволить тебе жить свою жизнь, позволила себе убедиться, что этот брак — ваша совместная воля, а не чей-то план, не уловка.       — Поэтому не вмешивались?       — Да.       Она тяжело выдыхает. Вновь касается алым ногтем края вуали и вдруг отодвигает его. Поднимает ткань, пока не открывает все лицо. Я смотрю на нее почти что жадно, и взгляд сразу цепляется за шрам на щеке. Женщина усмехается, и ее лицо искривляется от рубца.       — Этот шрам мне оставил Нортон в порыве гнева. Тогда он был убежден, что я уговорила-таки Лиссу оставить его, тебя и жить свою жизнь. А я была убеждена, что он ослеплен жадностью и страстью, что и пыталась донести до твоей матери. Считала ее наивной...       — А собственного сына... подонком?       — Удивительного мало: его отец не отличался порядочностью, да и дед тот еще смутьян. Из нас троих никто не был святым и каждый со своей стороны испортил тебе жизнь.       — Фактом моего существования?       — Звучит грубо, но да. Но семейные истории оставим на потом. У меня их много, на один вечер не хватит. Да и у тебя, думаю, тоже есть, что рассказать. Сейчас меня интересует лишь то, что касается Астрагора и его подручного щенка.       Правда тяжело укладывается в голове. Я слишком рассеяна, потеряна для осознания, для чувств. Внутри глухое смятение, грозящее разобрать меня на частички как только появится возможность осознать сказанное.       Я говорю без ненужных деталей, только суть. Уже не знаю, чего ожидаю. Внутри слишком пусто, и меня едва не мутит от этого разговора. Я хочу спрятаться. От всего спрятаться.       — Пока что звучит непросто, — резюмирует женщина, но неожиданно улыбается и протягивает ко мне руки, берет в ладони мои кисти. — Мне нужно будет во всем детально разобраться и хорошо подумать, как сделать все без излишних жертв. Я поговорю с Мираклом, с Фэшем твоим тоже. И послушаю ваши варианты сейчас. Я слишком легко позволила отстранить себя, слишком легко отвернулась сама, и потеряла сына и дочь. Тебя я не намерена отдавать в лапы Астрагора.       Она мягко сжимает мои пальцы своими прохладными ладонями. Я смотрю в ее глаза, такие темные, что они кажутся черными. Женщина чуть хмурится, отпускает мою руку и касается щеки. Ее лицо, мягко укрытое сеткой морщинок, выдает печаль. Пальцы касаются бережно, лаская прохладой кожи щеку, прядь волос у лица.       — Я рассказала тебя отрывки, и мои слова могли быть грубы. Лисса была мне дорога, несмотря ни на что. Она была для меня дочерью, родной девочкой, и я желала ей счастья так же сильно, как и своему сыну. Но я сильно ошиблась, когда ввела ее в круг общения Астрагора. Мне стоило думать не об успехе для нее, а о счастье. Но они с Нортоном сами выбирали, а он не выбрал бы простой жизни, не ушел бы в тень. Может быть, оставить все здесь и начать спокойную жизнь — не такая плохая идея. Амбиции, богатство, успех, власть — ради них приходится жертвовать самым ценным, что может быть у нас в жизни.       Печально улыбнувшись, она отстраняется и обходит меня, первой открывая дверь. Я спешу вперед, чтобы провести гостью в столовую, где нас все ждут. Ее последние слова, неожиданно нежные, почти материнские касания ложатся на душу болезненным бальзамом. От него печет, от него жар песком просыпается под ребра. Больно. По-особенному больно с тех дней, когда не стало мамы, когда погиб папа.