Шаг в пропасть

      Миракл, который должен был принести порядок и справедливость, дает только безнадежность. Стол полнится едой. Вкусный ужин остывает, постепенно теряя аппетитный аромат, но никто не спешит наполнить тарелку и даже бокал. Меня воротит от еды. Желудок скручивает, тело пробивает ознобом.       Сидим так недолго. Миракл решает собираться. Мрачный, занятый размышлениями, встает из-за стола и тихо прощается с Фэшем, переводит взгляд на меня.       — Василиса, на пару слов.       Растерянная, поспешно киваю и встаю следом. Лишь потом думаю, что могла бы отказаться. Поздно. Мы проходим вдвоем в холл.       — Моему малодушию нет оправданий, и я не стану оправдываться, искать твоего прощения, — начинает мужчина негромко. — Мне жаль, что моя слабость стоила тебе так дорого. Не хочу, чтобы ты пострадала еще больше. Тебя почти некому защитить, а я был близким другом Нортону, и обещал беречь тебя. Извини, что не исполнил свой долг тогда, когда все могло быть немногим проще...       — Могло ли? — перебиваю я беззлобно. — Не хочу этого говорить, но Марк действительно защитит меня тогда от Астрагорова. Я не нужна ему сейчас, и тогда была не нужна. Моя смерть — вопрос времени. К тому же, все это в прошлом. Могли не могли — вы сбежали, и я осталась в том положении, в котором осталась.       — Тогда я сделаю все возможное, чтобы помочь сейчас. У Нортона остались те люди, которые смогут поддержать тебя. У Лиссы, думаю, тоже. Я займусь их поисками, постараюсь договориться. Еще... Знаю, у твоих родителей были непростые отношения с ней, и вы едва знакомы, но ты можешь обратиться к своей бабушке — Нерейве Огневой. Насколько мне известно, она почти отошла от дел, но у нее большое влияние, много связей и зуб на Астрагора. Думаю, она согласится на разговор. Я поищу для тебя ее контакты.       Я киваю, переваривая информацию. Миракл протягивает руку и — я не успеваю что-либо сделать — осторожно сжимает мое предплечье.       — Не отчаивайся, Василиса. Но будь готова бежать в любой момент. Бегство не всегда слабость.       — Ваш совет звучит, как оправдание, — хмыкаю я и поднимаю на него насмешливый взгляд. — Обещали ведь.       Улыбаюсь, искренне. Былые злость, обида кажутся сейчас неважными, далекими.       — Спасибо вам.       Я провожаю его до калитки. Неловко, виновато. Может, не стоило его прощать, слушать. Может, есть другие варианты. Но ведь я не даю шанс и не думаю о прощении, лишь делаю то, что сейчас выгодно, что может защитить моих близких. Не время для обвинений и истерик. Все это потом, когда мы будем в безопасности. Сейчас не имеет большого значения.       Фэш встречает меня на пороге. Хоть и накинула пальто, он укрывает меня пледом и объятиями. Осторожно подхватывает на руки и переносит через порог, в дом. Опускает на ноги и обнимает крепче.       — Извини, — тронув дыханием ухо, шепчет подавленно. — Кажется, я все только испортил...       — Почему?       Поднимаю взгляд на него. Он не смотрит на меня, и я осторожно касаюсь его подбородка. Мягко поворачиваю его голову к себе, веду пальцами по контуру челюсти. Вспоминаю, как он сам впервые сделал этот жест, удивил меня своей осторожностью, нежностью.       — Кажется, ситуация в самом начале была против нас. Против меня. И если кто виноват из нас двоих, то только я. Втянула тебя во все это, поставила под угрозу репутацию, бизнес, всю жизнь...       — Тише. Не говори глупостей.       На миг приложив палец к моим губам, ласково обводит контур губ и обнимает ладонями лицо. Целует. Нежно, коротко. Я тянусь к нему, отвечаю мягко, принимаю его ласку, и тело, еще помнящее боль, хранящее ее следы, откликается теплом, тает в его руках. Но Фэш отпускает мои губы, оставив последний короткий поцелуй, берет мои кисти в ладони и целует пальцы.       — Закончим ужин? Ты толком не кушала, да и я тоже.       Между нами столько всего неоговоренного, неозвученного, но мы выбираем молчание, разбавленное короткими переговорами о всякой повседневной ерунде. Вдвоем решаем отложить это на завтра, что бы ни принес нам новый день. После ужина ненадолго устраиваемся в гостиной, вместе читаем. Я порой поглядываю на пустой, холодный камин, и мои мысли утекают к неутешительной правде. Неужели ему придется расстаться со всем, что дорого, ради шанса для нас обоих? Троих?       Душевая кабинка как попытка спрятаться от внешнего мира за стеклом, паром и плеском воды, в объятиях друг друга. Молчаливо обмывшись, сходимся в объятиях. Фэш укрывает меня руками, сохраняя между нами тепло воды, и я прячу лицо у его шеи. Прислушиваюсь к пульсу сонной артерии, его дыханию, прикрыв глаза. Пальцы бродят по его спине, боку, очерчивая мышцы, позвонки, ребра. Не хочу думать о плохом, но мысли сами собой вяжутся в голове, держа тело в напряжении.       — Хочешь обсудить план действий? Варианты? — тихо спрашивает Фэш и пальцами мягко давит шею, массируя маленькую точку за ухом.       Пальцы сдвигаются чуть ниже, вновь мягко давят, и по спине бежит дрожь. Я крепче прижимаюсь к нему, глубоко вдыхая его запах.       — Мы слишком много говорим об этом, думаем. Не хочу, но мысли лезут.       — Тогда поговорим. Может, станет легче.       От его пальцев, массирующих шею, плечо, по телу разливается тепло. Голос успокаивает.       — Думаю, нам стоит обратиться к Астрагору прежде, чем нас начнет смывать волной, — совсем тихо, но уверенно произносит Фэш.       Я поднимаю на него испуганный взгляд. Обратиться к нему в обмен на все, что Фэш имеет сейчас?       — Но твой бизнес?..       — Ты и наш ребенок важнее.       — Фэш...       Вина пережимает горло. Это я. Все я! Создала риски для его репутации, для его фирмы, и ребенок... дополнительный груз, тянущий его вниз.       — Извини, это все из-за меня... Это я... Отпуская мои плечи, он обнимает мое лицо ладонями и приподнимает мне голову. Заглушая слова, мягко целует.       — Мы вдвоем славно потрудились, не бери весь груз на себя, — шепчет мне в губы, прижимаясь лбом к моему лбу. — У меня была голова на плечах, я сам принимал решения. Вся эта ситуация и моя ответственность. И только я виноват, что у Ляхтича теперь есть законное право подвести меня к суду.       — Если бы не я...       — Если бы не ты, моя жизнь и дальше была бы пустой. Хоть на коротких два-три месяца я был счастлив, и теперь не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя. Чего бы мне это ни стоило, я хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы мы были вместе.       Его губы вновь касаются меня, оставляют нежные поцелуи на щеках и губах, на лбу и кончике носа. Я тянусь к нему, и наши губы находят друг друга в отчаянном, чувственном поцелуе. Пальцы беспорядочно бродят по коже, сжимая, очерчивая, притягивая ближе. Фэш обнимает меня крепче, поднимает за бедра, и я, обвивая руками плечи, обхватываю ногами его пояс.       Вода больше не льется, и от прохлады комнаты по телу гуляет дрожь. Фэш опускает меня на ноги и тянется за мою спину, торопливо укутывает меня полотенцем. Я, не давая ему взять ещё одно, обнимаю его и укрываю своим полотенцем. Фэш тихо смеется, опуская руки мне на талию, притягивая меня вплотную к себе.       — И как прикажете вытирать вас? — шепчет на ухо и мягко прикусывает мочку, тянет.       — Никак, — хихикаю я и в ответ тянусь к его носу, легко кусаю кончик. — Вообще, есть не только Астрагоров. Миракл напомнил мне о кое-ком. Моя бабушка имеет хорошие связи, наверняка еще сохранила некоторое влияние. Она, Миракл могут помочь найти тех людей, которые смогут встать против Астрагорова и защитить нас.       Фэш недоверчиво кривится и качает головой.       — Миракл прав — волна может быть слишком высокой для нас, чтобы выгрести. Он слишком влиятелен, всюду пустил корни. Если не он, то эти же корни нас и задушат. Конечно, я могу поговорить с некоторыми людьми из Ордена, но они скорее предпочтут бездействие, чем открытую войну. Стоит попробовать лишь как подстраховку для тебя. Ведь если меня уберут, ты останешься без защиты, а я не могу этого допустить.       Я цепляюсь за его руки, в страхе глядя на него, и сердце, кажется, бьется у самого горла. Уберут... Нет! Нет-нет-нет!.. Он не может!..       — Нет... — выдыхаю в смятении и трясу головой в попытке избавиться от его слов, от правды. — Нет, никогда... Я никогда... Успокаивая, Фэш накрывает ладонью щеку и снова касается моего лба. Его пальцы крепче сжимают мою талию.       — Давай рассмотрим вариант побега. Пусть это будет нашей самой лучшей возможностью. Мы так и так можем потерять все, что только имеем, а сбежав, сможем сохранить свои жизни. С остальным разберемся.       Страх и отчаяние сводят с ума. Я тянусь к его губам, и Фэш встречает меня поцелуем. Жмусь к нему, целую отчаянно, страстно, вжимаюсь ногтями в кожу. Он сгребает меня в охапку, сжимает пряди на затылке, удерживая голову, давит пальцами на поясницу, прижимая мои бедра к себе. Возбуждение мешается с безысходностью. Поцелуй, не теряя пыла, становится медленнее, чувственнее.       Полотенце съезжает вниз, падает к ногам с мягким шорохом. Я прижимаюсь к нему, а его руки крепче обхватывают меня, защищая от прохлады и угроз. Губы мягко, осторожно касаются шеи, опускаются лаской к плечу. Пальцы нежно поднимаются вверх, лаская спину, спускаются.       — Стоит сейчас? — шепчет у уха и задевает губами мочку.       Ладонь, отпуская волосы, накрывает щеку, большой палец очерчивает контур нижней губы. Фэш поднимает взгляд на меня, и я, хоть гложет стыд, смотрю на него прямо, открыто. Приоткрываю рот и прижимаюсь губами к пальцу. Придерживаю его кисть у лица, оставляя мягкие поцелуи у основания пальцев, на ладони, запястье. Знаю, не заслуживаю больше, но так хочу его нежности, его страсти.       — Сильно устала? — спрашивает тихо, касаясь губами лба. — Не хочу, чтобы тебе было больно.       Слова, тихие, осторожные, давят на свежие рубцы. Некстати вспоминаются грубые, жадные прикосновения. Их следы еще хранятся на теле ужасными царапинами и синяками. Я хочу забыть обо всем этом, закрыть глаза и позволить себе раствориться в желанной ласке.       — Все в порядке, — шепчу в ответ и слабо улыбаюсь, коротко взглядываю на него.       Фэш, еще сомневаясь, оглядывает мое лицо. Стыд печет щеки, сковывает тело. Хочу поднять глаза, показать ему свое желание, но знаю, что оно будет отравлено стыдом. Словно утешая, его губы мягко касаются уголка моего рта, язык, нежно скользнув между губ, затрагивает кончик моего языка. Я тянусь к нему. В поцелуе, в объятиях тянусь к нему, прижимаюсь к горячей коже, к крепкому телу. Фэш, не отпуская, чуть отступает, и его сильные руки подхватывают меня, бережно прижимают к груди. Поцелуи, прерываясь на мгновение, вновь соединяют нас.       Спальня, постель дышат прохладой после паркого душа, тепла объятий. Я невольно прогибаюсь в спине, отодвигаясь от покрывала. Щелчок, и комнату наполняет мягкий, приглушенный свет. Наши взгляды встречаются на мгновение. Ладони ложатся на талию, взгляд медленно опускается ниже. Хватаясь пальцами за его предплечья, сама веду глазами по еще влажным от поцелуев губам, по шее и сильным плечам, груди, животу. Хочу касаться его руками, губами. Хочу обхватить губами его член, и позволить ему делать то, что он хочет, от чего ему хорошо.       Отвлекая, губы касаются меня в чувственном, нежном поцелуе. Так близко, кожа к коже. Жар его тела мягко опаляет меня, впитывается под кожу, и между бедер приятно тянет. Я жмусь к нему отчаянно и благодарно, цепляюсь пальцами за плечи, волосы на затылке. Нежные, неспешные поцелуи затрагивают шею, и я запрокидываю голову. От уха к ключице, языком по плечу, мягко вбирая кожу губами, к груди, вновь к плечу, по шее. Ладонь накрывает грудь, пальцы сжимают бережно, тянут сосок. Язык, мягко давя, скользит по второй груди, обводит сосок. Прижимаюсь к его лицу, губам, ладони, тяну пальцами волосы. Поцелуи, прикосновения медленно опускаются ниже. Его губы бережно касаются кожи, тех мест, где еще остаются синяки и царапины. Не утверждая владение, а исцеляя, утешая, напоминая о привязанности и нежности чувств.       Бедра плавно расходятся перед ним, перед его губами и ладонями. Поцелуи, касания... Я вьюсь ему навстречу, оттягивая пальцами пряди. Язык бережно, нежно обводит клитор, слегка давит, скользит между половыми губами, внутрь меня. Неспеша, мягко, напоминая моему телу о наслаждении. Ладонь обхватывает грудь, сминает. Вторую, тревожа сосок пальцами. Настойчивее. Пальцы входят в меня, и напряжение сплетается в узел. Я жмусь к нему, жадно принимаю ласку, и тело откликается. Наслаждение растекается по бедрам и животу, отдается в груди теплом. Опьяненная, утомленная, с тихим смехом ищу его взгляд, тяну к себе за шею. Губы сходятся в поцелуе, и я жадно и благодарно пробую свой вкус на его губах, языке. Фэш отклоняется назад, опускает меня на кровать. Я мягко противлюсь, надавив ладошкой на грудь.       — Я тоже хочу, — шепчу откровенно и взглядываю на него.       Страхи и стыд растворяются в его нежности, в каждом бережном касании. И я хочу не только брать, но и давать. Отдавать ту же нежность, привязанность.       Тронув поцелуем губы, Фэш отстраняется и садится. На губах мелькает усмешка. Я поднимаюсь, становлюсь перед ним на колени. Новый поцелуй ненадолго соединяет нас. Его руки, придерживая меня за бедра, направляют, и мы меняем положение. Теперь он подо мной. Волосы окончательно рассыпаются из пучка, и Фэш собирает пряди. Прижимаясь к нему грудью, касаюсь губами шеи. Пробую языком щетину на подбородке, обвожу кадык. По груди к животу, втягивая губами кожу, слегка прикусывая. Пальцы в моих волосах сжимаются, когда веду языком по члену. Обхватывая рукой, мягко прижимаюсь губами, беру в рот. Неглубоко, дразня языком. Он подается бедрами вперед, и я принимаю, даю войти глубже. Поддаюсь легкому давлению на голову, послушно подстраиваясь под его ритм. Страх мелькает внезапно и остро. Я отстраняюсь, переводя дух. В памяти всплывают боль, унижение.       — Не так глубоко, пожалуйста.       — Хорошо. Испугалась?       Не киваю, только прикусываю губу. Фэш, извиняясь, касается щеки согнутыми пальцами. Я вновь наклоняюсь. Мягко давя губами, принимаю член в рот. Сама хочу глубже, но не спешу. И Фэш дает мне привыкнуть, почти не давит на голову. Лишь пальцы сильнее стискивают пряди, выдавая его желание, нетерпение. Хочу больше, хочу ощущать его вкус во рту. Еще, снова подчиняясь его руке, тихим вздохам.       Фэш останавливается сам, мягко тянет меня за волосы, и я подчиняюсь. Привлекает меня к себе, и теперь его губы с жаждой и благодарностью находят мои. Прижимая меня к себе, перекатывается, устраивая меня на постель. Ладонь скользит от груди к бедру, и я вьюсь за ней, прижимаясь животом к его животу. Взгляд — молчаливое согласие, поцелуй... Мой стон разъединяет губы на мгновение. Он медленно наполняет меня, полностью, за бедро прижимая к себе. Взгляды встречаются вновь, дыхания сплетаются у губ.       Неспеша, напоминая о прежней близости, наслаждаясь. Пальцы переплетаются, скрепляя наши ладони над моей головой. Глаза в глаза. Губы ловят короткие поцелуи, задерживают чувственными касаниями. Тело тает под ним, плавится, и я прикрываю глаза. Нежные поцелуи касаются шеи, плеч. Чуть быстрее. До дрожи приятно, и я не держу стонов. Еще. Так хорошо...       — Не больно?.. — сбивчиво, почти невнятно.       — Не... Нет-т...       Еще... Пьяняще хорошо. Хочу сказать, попросить, но слова путаются в стонах, несвязных восклицаниях. Пальцы цепляются за него. Губы ловят новые вздохи, стоны, отвлекая крепким поцелуем. Быстро, требовательно... И тело отвечает. Новая волна, опаляя нервные окончания, прокатывается по телу, и мир теряется.       Сознание еще блуждает где-то в отдалении, и я бессознательно отвечаю на поцелуй, все еще пылкий, полный чувств. Не открывая глаз, прижимаюсь лбом к щеке Фэша. Он обнимает меня, обхватывает руками, увлекая за собой, устраивая на своей груди. Переводя дыхание, улыбаюсь, веду ладошкой по груди. Фэш мягко тянет меня за волосы на затылке и снова целует, уже коротко, нежно.       — Я соскучился по твоим стонам, — шепчет с улыбкой, касаясь пальцем губ. — Не было больно?       — Нет, все в порядке.       Легкая эйфория кружит голову, и я не могу не улыбаться. Тихо смеясь в ответ, Фэш целует меня в лоб. Рука, что не обнимает меня, опускается на ребра. Пальцы медленно скользят вниз, к животу. Чмокнув его в подбородок, соскальзываю с него и устраиваюсь под боком, на спине. Фэш накрывает мой живот ладонью, пальцем обводит пупок. Вдруг наклоняется и носом ведет от пупка к лобку. Я со смехом сжимаю бедра и пытаюсь выкрутиться из его рук. Он поддерживает мой смех, быстро целует меня в низ живота.       — Надеюсь, я не навредил нашей крохе.       — Не думаю. Он под моей защитой.       — Или она.       Фэш, глядя на меня неожиданно игриво, падает обратно на подушку. Подносит, было, руку к тумбе и цокает языком. Бросает взгляд на меня.       — Черт! Кажется, пришло время завязывать с курением, — бурчит хмуро, но сплетает наши пальцы в самом нежном жесте. — По крайней мере, в постели.       — Хм! Я буду скучать по тем временам.       Я искренне надуваю губы, и Фэш смеется в ответ. Не отпуская его руки, переворачиваюсь на живот и опускаю голову на его руку. Глаза слипаются. Хочется прижаться к его боку и уснуть, но наши шутливые, трогательные разговоры... Мне не хватало этого. Не хватало его привычки курить после секса, не хватало тепла его обнаженного тела, его запаха на моей коже.       — В душ?       — М-м-м... не хочу...       — Тогда нужно расстелить кровать. Можешь не вставать.       Фэш целует меня в плечо и поднимается с постели. Сам снимает покрывало, разделяет наши одеяла, я только ворочаюсь, освобождая постельные принадлежности. Забираюсь под свое одеяло, и тело знобит. Двигаюсь к его краю. Фэш устраивается рядом, пускает меня к себе, обнимая, накрывая своим одеялом.       Впитывая тепло, прикрываю глаза. Ощущаю на коже следы его поцелуев, касаний, и внутри теплеет почти до жара. Самые лучшие, любимые ощущения. Наша близость — лекарство от всего плохого, что было в моей жизни. Пусть в душе и на теле еще есть раны, и они свежи, как никогда, но сейчас покой и счастье ослабляют боль, забирают тяжелые мысли. Так странно, но так естественно, что после пережитого я легко доверила свое тело. Не могла не доверить его рукам, зная, что не поранюсь вновь, а только спасусь от страхов и боли.

Конец POV Василиса POV Фэш

      Часы наполняются напряжением, тревожным ожиданием. Вопрос остается открытым — сколько у нас времени? От этого невозможно не радоваться совместному спокойному пробуждению, легкой беспечностью, когда мы можем позволить себе задержаться в кровати, смеясь, задевая друг друга нежными словами, поцелуями, ласками, растягивая минуты неспешным сексом. Может, мы слишком беспечны? Тратим время не на спасение, а на смех, дурачества, нежности, разговоры ни о чем. Но обоим сложно отказаться от этого.       Василисе идут счастье и покой. А я не могу отказать ей, сам наслаждаюсь её вернувшейся непосредственностью, мягкостью. То, как сияют ее глаза, как она улыбается, как двигается — вдохновляет и подпитывает меня силой. Ее хрупкая фигурка смотрится особенно уязвимо в моей рубашке, и я знаю, насколько больно ей было совсем недавно, и ее искренняя радость теперь имеет еще большую ценность. Я не хочу вновь это все потерять. Уже навсегда. Потерять ее звонкий смех, тихие разговоры, чувственные вздохи, стоны; ее взгляд — счастливый, игривый, затуманенный нежностью, желанием, даже полный горечи; запах ее кожи, согретой сном, напитанной желанием, хранящей наши общие прикосновения; вкус ее поцелуев, ее уязвимости и доверия, ее возбуждения; потерять ее тепло, нежность, хрупкость в моих руках. Хочу сохранить ее рядом с собой, уберечь, укрыть от всего происходящего. Если бы можно было спрятать ее внутри себя, в самой глубине сердца, за ребрами и мышцами, и стать непробиваемым — лишь бы не дать никому навредить ей, ранить ее утомленное болью и страхом сердце.       — Как думаешь, вначале лучше обратиться к бабушке? Или к Астрагорову? — спрашивает Василиса, беспечно качая ногами.       Сгребая с пола ком из моей рубашки и ее трусиков, подаю ей одежду. Василиса не спешит одеваться, наблюдает за мной. Мне сложно ответить сразу. Давая себе пару секунд, натягиваю футболку. Опираюсь на столешницу, приближаясь к Василисе. Она, слабо улыбнувшись, касается пальцами моего лба, и я расслабляю брови. Василиса тихо смеется, ласково ведет пальцами по носу, обводит губы. Я хватаю ее пальчики ртом, и она смеется громче, заразительнее.       — Сложно сказать. Госпожа Огнева куда безопаснее и больше настроена на помощь, а дядя... — Я морщусь, поминая все свои мысли на этот счет. — Лучше первым затронуть его. Показать уважение, страх и в то же время надежду на его помощь. Он оценит этот ход именно от меня. Но... Если он откажет, мы можем не успеть добежать до встречи с твоей бабушкой.       Она может не успеть. Астрагор уберет ее либо сам, либо вновь отдаст Ляхтичу, что для нее еще ужаснее.       — И как мы будем действовать? — боязливо спрашивает Василиса.       Вся ее беспечность развеивается. Она подается вперед, и я отстраняюсь, даю ей спуститься со стола. Одевается. Немного торопливо, нервно. Я делаю полшага к ней, останавливаюсь вплотную к спине и опускаю ладони на талию, осторожно привлекаю вплотную к себе. Василиса не противится, мягко прижимается ко мне, и ее тело расслабляется в моих руках.       — Я думаю позвонить, прощупать почву. Не знаю, как он в такой ситуации воспримет приход в гости без предупреждения.       — Ты хорошо его знаешь? Сильные, слабые стороны?       Василиса оборачивается, затрагивая меня проницательным взглядом. Я отпускаю ее на миг и снова привлекаю к себе. Ее руки опускаются мне на плечи, глаза внимательно изучают лицо. Я с улыбкой касаюсь ее щеки, веду пальцами к губам, и Василиса слабо улыбается. Но взгляд остается серьезным. Ее удивительно непросто сбить с пути, отвлечь лаской. Она понимает серьезность ситуации и не ждет чуда, не надеется на чудесных спасителей или лучший исход.       — Отчасти. В голову ему не залезешь. Астрагор ценит семейные узы и преданность, послушание. Неповиновение пресекает жестко, лишь изредка может расценить не как предательство, а как выгоду.       — Значит, у нас есть маленький шанс получить его расположение?       Я кривлюсь. Знал бы тогда, чем будет чревато, вел бы себя идеально.       — Только маленький. Моя ценность упала... Вряд ли дяде понравится вся эта ситуация, которую мы развязали, да и... я не был идеальным племянником по его меркам. Рок и Войт для него куда ценнее теперь.       Василиса хмурится, не то от моих слов, не то от личных заключений. О чем думает? Что ее сейчас больше всего тревожит? Я не знаю, и это выводит меня из равновесия. Недавняя эйфория испаряется — я вновь теряю контроль над ситуацией. Успокаивая ее, хватаясь за уходящее чувство, обнимаю Василису, целую ее в висок. Она обвивает меня руками в ответ, прижимается виском к щеке. Затрагиваю носом ее волосы и глубоко вдыхаю медовый аромат.       — Как бы мне хотелось передать в полицию все бумаги, что у меня есть, и добиться правосудия! — бормочет мне в подбородок Василиса, нечаянно боднув щеку кончиком носа. — Добыть компромат на этого Астрагора, на всю его шайку, чтобы их всех выловили и наказали по закону! Хочу, чтобы нам никто не угрожал! Больше никогда!       Выдохнув, прислоняюсь лбом к ее лбу, обнимаю лицо ладонями. Хочу спрятать ее в своих руках. Моя маленькая, наивная, горячная девочка... Я тоже этого хочу всем сердцем.       — Боюсь, так не получится, — выдыхаю с нескрываемой яростью. — Они до последнего дня будут топить каждого, кто подумает посягнуть на их выдуманную власть, будут тянуть за ниточки марионеток, их руками перекрывая кислород неугодным. А потом на их место придут дети, внуки... Колесо будет катиться дальше, перемалывая чужие судьбы.       — Почему так несправедливо?       Справедливость... Существует ли она в этом мире или это все наша фантазия, мечта о равенстве? Детская потребность в ком-то взрослом и грозном, кто придет и накажет за наши обиды. Только мы сами можем добиться справедливости или же отступить, проглотить обиду, сбежать, спрятаться за ложью.       — Сделаем так, — начинаю решительно, грубовато от собственных мыслей. — Перед встречей соберем вещи. Малейшая угроза — уедем в первом попавшемся направлении, спрячемся, улетим в другой город. Если совсем худо, я задержу их, а ты беги...       — Нет! Мы же говорили...       — Василиса! — Я встряхиваю ее, заглядываю в испуганные глаза. — Твоя жизнь и жизнь нашего ребенка — все, что имеет сейчас значение.       — Но ты...       — Не спорь, пожалуйста, об этом. Либо мы вдвоем, либо ты одна — только так.       Не соглашается. Сжимает губы, смотрит упрямо и требовательно, а на ресницах собираются слезы. На мгновение прикрываю глаза, принимая ее боль, ее уязвимость. Снова обнимаю милое лицо ладонями. Теперь Василиса зажмуривается, прикусывает губу, заглушая всхлип. Пальцы отчаянно цепляются за мою футболку. Я знаю, что даже когда меня не будет рядом, она будет так же цепляться за меня, будет нуждаться во мне, будет желать помочь, защитить, отдать себя взамен. Эти гонки ни к чему. Я не смог защитить ее несколько лет назад, не смог защитить совсем недавно, а теперь сделаю это, чего бы мне это ни стоило.       Ворох событий толкает к одному самому верному, нужному действию. Эта мысль, идея со мной давно. Интуитивно, неосознанно. Остается во мне, укореняется после каждой встречи. Теперь перерастает в решение. Пусть сейчас нет возможности, пусть это почти невозможно, и время наше на исходе. Может быть, от этого еще больше смысла?       Я уезжаю ненадолго. Нужно только найти подходящее кольцо. Может, стоит устроить новый романтический ужин, купить цветы?.. Или это лишнее? Куда важнее наши чувства, а не красивая обертка. Не сейчас. Пусть это будет маленькой приятной неожиданностью. В тот момент, когда мы отдыхаем рядом друг с другом, наслаждаемся тишиной, объятиями, теплом друг друга. Я бы многое отдал, что и дальше у нас были такие вечера, полные спокойной нежности, тепла, когда мы станем мужем и женой.       Тихий ужин, совсем непримечательный спокойный вечер. Мы устраиваемся вдвоем в гостиной. К вечеру находят тучи, и теперь за окном льет, изредка мелькает, вдали слышны раскаты грома. А в комнате тепло, светло и уютно. Мы разжигаем камин, и теперь оранжевые отблески гуляют по паркету, ворсинкам ковра. Не холодно, но Василиса кутается в плед, пристраиваясь у меня под боком с книгой. Самое время, но не хочется нарушать покой. Чем дольше сохраняем тишину, тем уютнее она становится, и все слова кажутся лишними. Даже очень важные. Есть ли для них особое время, подходящий момент? Едва ли. Мы сами выбираем время и место, момент. Вольно или невольно.       Даю себе несколько минут, чтобы мысленно подготовиться. Мои слова должны иметь особый вес. Вместе с обстановкой комфорта вокруг нас. Момент кажется идеальным, будто подстроен. Символично: пока за окном непогода, мы в тепле и уюте, нам не страшны ни ливень, ни молнии с громом, это мелочи, когда есть, чем согреть, успокоить друг друга.       — Василиса?       — М-м?       Не спешит отвлекаться от книги. Чуть поворачивает голову в мою сторону, но взгляда не отнимает. Я невольно улыбаюсь ее увлеченности. Незаметно вынимаю из кармана коробочку с кольцом. Она поднимает на меня взгляд, смотрит с легким непониманием и интересом.       — Знаю, сейчас не самое подходящее время... С другой стороны... — путаюсь, и в волнении запускаю пальцы в волосы. Черт! Запорол конкретно! А она смотрит с большим вниманием, откладывает книгу. Догадывается?       — Я хочу, чтобы мы стали семьей, по-настоящему. Ты станешь моей женой? Кажется, голос на последних словах звучит жалко, но выдох Василисы заглушает слова. Взглянув на кольцо, она поднимает взгляд на меня. В глазах изумление, восторг... Может, я путаю от волнения?       — Фэш...       — Сейчас много трудностей, слишком много. Обвинения, опасность, риски... И ты вообще замужем — дикость полнейшая!.. Но я хочу, чтобы между нами было больше определенности, чтобы мы не были чужими друг другу в глазах окружающих...       — Да... Да!..       Шепот, почти крик. Она бросается ко мне, и я ошалело подхватываю ее в объятия, когда тонкие руки обвивают шею. Не сдерживаю облегченного смеха. Осознание приходит медленно. Василиса подхватывает мой смех, сама, кажется, не осознает происходящего. Я подаюсь назад, опускаюсь на спину, увлекая ее за собой, и Василиса цепляется за меня, не отпускает, ложится мне на грудь.       — Как-то неправильно это, — бормочу, не глядя вынимая кольцо.       — Что? — шепчет Василиса, опуская правую ладошку мне на грудь, как бы позволяя одеть кольцо.       Молчу, пока обруч кольца скользит по ее пальцу к основанию. Как бы там ни было, беру ее кисть в ладонь и подношу к губам. Мягко целую в ладошку, у основания безымянного пальца, чуть выше кольца. Василиса прижимает ладошку к моей щеке, ласково скользит большим пальцем по контуру губ.       — Ты еще замужем, а я... — морщусь от еще одной неприятной мысли. — Кажется, наш ребенок будет автоматически записан на Ляхтича. Это совершенно неправильно.       — Во многом, что было, мало морали, — шепчет Василиса, опуская взгляд. — И он верно злится, верно желает нам обоим наказания. Да, жестоко, но... Извини, что создала всю эту ситуацию, что все выходит именно так. Наши чувства не заслуживают такого обрамления.       — Не заслуживают, верно. Но это наша история, наш путь. Неправильный, аморальный... Явно не то, что стоит рассказывать детям по вечерам. Черт! А я хотел, чтобы этот вечер был уютным, без всех этих размышлений!..       Вот же! Сам все испортил своими высказываниями! Но Василиса мягко смеется и тянется к моим губам. Мягко целует, скользнув пальцами по шее, к волосам. Не даю ей отстраниться, опуская ладонь на затылок. Крепче обнимая за талию, вместе с ней перекатываюсь на живот. Василиса смято вскрикивает, снова цепляется за меня, но не пускает далеко, когда приподнимаюсь на локтях.       — Это один из самых удивительных вечеров. Спасибо, — шепчет она с теплой улыбкой.       Ее пальцы вновь касаются лица, очерчивают скулу, скользят по щеке. Я следом опускаю пальцы на ее щеку, лаская нежную кожу. Снова хочу каждым поцелуем коснуться ссадин и царапин, убрать боль своими губами. Делать так вновь и вновь, даже когда на коже не останется ни следа от жестоких прикосновений, ударов. Следы остаются не только на коже, она буквально вся пропитана болью, и я не знаю, смогу ли исцелить ее.

* * *

      Дом Астрагора еще с детства внушал некоторый страх. Большой, мрачный особняк — тогда он казался пристанищем злых сил, да и сам дядя любому ребенку покажется злым колдуном. Конечно, никакой магии в нем и в его доме нет, но эти стены давят своим холодом, как и сам хозяин.       Пока идем по садовой дорожке, Василиса цепляется за мою руку. Старается держаться ровно, уверенно, но дом явно производит на нее не самое приятное впечатление. Нас встречают. Вначале безликие, безучастные охранники — я присматриваюсь к ним, оценивая вероятность их работы на Шакла, — затем Рок. Сухой, строгий и хмурый — брат почти не меняется за эти годы, только первые морщины появляются на лице. Надеюсь, это не из-за моих выходок.       — Господин Астрагоров ожидает вас. Прошу за мной, в кабинет, — коротко кивнув, Рок бегло смотрит на Василису, затем на меня. — Он не в лучшем расположении духа.       Дает понять расстановку сил. Взгляд тяжелый, в глубине зрачков явный укор. Не одобряет. Мог бы с легкостью дать мне подзатыльник, как каких-то десять лет назад. Но я уже не мальчишка, и поступки мои далеки от подростковых шалостей.       — Ты помнишь? Это важнее всего, — говорю тихо, напоминаю о своей просьбе.       — Да.       Коротко и сердито. Стискивает зубы, заглушая слова и выражая свое отношение к этому. Но согласен.       Василиса испуганно сжимает пальцы на моем локте.       — О чем вы? — спрашивает едва слышно, упирая подозрительный взгляд в спину Рока.       — Ты обещала.       — Нет!       Она останавливается, цепляется за меня неожиданно сильно, и я сбиваю шаг. Во взгляде страх и упрямство. Рок останавливается. Уже не оборачивается, скрывая эмоции.       — Не шумите, — цедит сквозь зубы. — Уши и у стен бывают. Прийти сейчас к Астрагору менее опасно, чем повернуться к нему спиной и сбежать, Василиса Ляхтич.       Василиса хочет, было, возмутиться, но я останавливаю ее, мягко касаясь той руки, что не держится за меня. Рок принимает молчание за смирение и отступает вглубь коридора. Я следом, увлекая Василису.       Ни кабинет, ни хозяин не меняются. Астрагор ждет нас, остановившись у окна, спиной к двери. Стоит нам войти, он оборачивается к нам. Я встречаю цепкий взгляд прямо, невольно выступаю вперед, закрывая собой Василису. Зря. Астрагор кривит уголок тонких губ в усмешке, и его взгляд направляется на нее. Тонкие пальцы сильнее сжимаются в моей руке.       — Как трогательно, племянник, — комментирует с легкой насмешкой, проходя к столу. — Представишь свою спутницу? Мне очень интересно, в честь кого такой переполох.       Черт! Хочет сразу вытянуть все неприглядное. Лгать, приукрашивать и умалчивать бесполезно.       — Василиса — дочь Нортона и Лиссы Огневых, — звучит, как предательство, а следующие слова еще гаже: — жена Маркуса Ляхтича.       — Слишком любовная хватка для замужней женщины.       Ее пальцы слабеют, отпускают меня. Взгляд Астрагора прикован к ней, сверлит, укоряет и наслаждается этой пыткой. Я вновь выступаю вперед нее, закрываю собой от его едкого, липкого внимания. Все, что могу сделать сейчас, не развязывая прямого конфликта.       — Ты взял чужое, племянник, и хочешь, чтобы я заплатил цену за тебя.       Астрагор садится, сплетает длинные, обтянутые тонкой кожей пальцы. Не приглашает сесть — знак того, что мы не партнеры для переговоров, а провинившиеся дети. И все, что я могу — молчать и терпеть его нотации, позволять ему давить на Василису после всего того, что она уже пережила. А все потому, что в этом доме, перед этим человеком безопаснее молчать, чем спорить. Потому что молчание — маленький шанс к его благосклонности.       — Женщины глупы, племянник, и бесполезны. Как овцы, бегут туда, где трава зеленее. И стоит ли брать себе самую паршивую из тех овец? Едва ли.       Сжимаю зубы до скрипа. Сжимаю кулаки, удерживая себя на месте. Молчать, когда он впрямую оскорбляет ее? Даже когда мы можем извлечь из этого крупицы пользы? Слишком.       — Проповедовать мораль и отдавать приказ убрать неугодного — очень лицемерно, дядя. Святых среди нас нет, не вам и говорить о святости.       Астрогор тихо хмыкает, позволяет себе смешок. Взгляд становится острее.       — Защищаешь ее. Что ж, глупость молодости простительна. Если не несет такого ущерба. Что конкретно ты хочешь от меня?       Осторожно выдыхаю. Не оборачиваюсь, не ищу взгляда Василисы, ее прикосновений. В присутствии дяди наши чувства — непозволительная роскошь. Его понятие, что любовь и близость — наибольшие человеческие слабости, сейчас въедается в кожу, грозя прорвать плоть, ввинтиться в грудь. Самое важное — заполучить его расположение, и я сделаю все возможное для этого. Главное правильно сформулировать предложение.       — Ты верно говоришь, мне нужно твое заступничество. Марк намерен наказать меня за... измену Василисы. Большая часть его обвинений — клевета и фальсификация, но есть то, что действительно может меня зацепить. Поэтому я прошу твоей помощи, дядя. В обмен на бизнес. Все акции, что принадлежат мне, будут законно переданы тебе. И... у Василисы есть кое-что.       — Ты забываешь, что здесь я намечаю цену, племянник, — снисходительно напоминает Астрагор и переводит взгляд на Василису. — Говори.       — Господин Астрагоров, я готова отдать вам компанию родителей, законно, все акции, что принадлежат мне по закону. Без предъявления обвинений, без огласки, без последующих притязаний.       Его взгляд становится острее, ввинчивается в нее, и мне вновь хочется закрыть Василису собой, спрятать от его цепкого, липкого внимания. Но я стою на месте, давая ей показать свою независимость. А он все понимает. Мы проходим по очень тонкой грани, давая ему понять, что она в курсе всех махинаций, что совершились за ее спиной. В этом признании силы столько же, сколько и опасности. Пока она молчит и делает вид, что ни о чем не знает, Василиса в безопасности. Ее видимая наивность, слабость — щит от вероятной смерти.       — Вот как, маленькая госпожа Огнева, — Астрагор позволяет себе тонкую, сочащуюся угрозой усмешку. — Вашему мужу стоило лучше следить за своим кабинетом и документами, что он там хранит. Наглядный пример, племянник, женского мелочного коварства — найти то, что поставит под угрозу мужчину, протянувшему ей руку помощи. Никакой благодарности, никакого уважения, только глупые спесь и предательство.       Снова стискиваю зубы, придерживая нелестные слова. Гнев клубится в груди, нарастает, давя воздух в легких, пережимая сердце, и кровь пульсирует в венах.       — Значит, ваша цена — то, что и так должно быть моим. Конечно, добровольность и законность в наши времена лучший путь. Не густо, учитывая возможный масштаб работы для меня. Вы можете идти, госпожа Ляхтич. Ваше присутствие более не имеет значения. Племянник, ты задержишься.       Ее пальцы судорожно хватаются за мой рукав. Я стоически сохраняю холодность. Киваю и позволяю себе обернуться. Синие глаза полны страха и протеста. Я осторожно сжимаю ее кисть, что цепляется за меня, и отстраняю от себя. Не могу позволить себе ласки, заботы, простого утешения, что так необходимы ей сейчас.       — Иди. Встретимся дома.       — Рок позаботится о нашей маленькой госпоже.       Я незаметно перевожу дыхание. Тем лучше. Для Рока, для нее. Уверен, он не причинит ей вреда, даже если у него будет прямой приказ от дяди. Я очень на это надеюсь.       Стоит Василисе открыть дверь, Астрагор зовет сына. Тихо отдает распоряжения. Я старательно вслушиваюсь, Василиса напряженно замирает в дверях. Рок почтительно кивает. Мазнув взглядом по мне, отмеренным шагом идет к дверям и приглашающе ведет рукой, пропуская Василису. Дверь закрывается осторожно, тихо, отрезая нас друг от друга, оставляя обоих вне ведении.       — Присаживайся, Фэшиар, — Астрагор указывает на кресло перед столом. — И рассказывай мне всё по порядку. Советую не умалчивать. Мне нужны все ваши карты, чтобы понимать, с каким раскладом мне придется иметь дело.       Видимое расположение настораживает больше позиции наказанного ребенка. Сажусь, взвешивая в мыслях все то, что мы с Василисой знаем, всю ту информацию, что скажет о нашем положении. Доверять такое Астрагору опасно и неловко. Он не тот, кто станет сочувствовать, кто протянет руку помощи из сострадания и бескорыстия. Говорю коротко, взвешивая каждое слово. Больше о том, что произошло, о последствиях. Стараюсь частично скрыть то, что мы знаем о нем самом, что можно опустить из общей картины фактов. Дядя слушает внимательно, вперив в меня тяжелый взгляд. Знаю, цепляется за каждое слово, интонацию, взгляд, жест. Выверяет, где может быть ложь, где могу приукрасить или приуменьшить. Его внимание не отеческая тяга помочь, выслушать, а очередной расчёт рисков и выгод.       — Ты не глуп, племянник, и хорошо видишь, насколько невыгодно мне оказывать тебе помощь. Я искренне надеюсь, что ты это понимаешь. Моим людям придется выполнить много тонкой работы, чтобы я понес наименьший урон от твоей чудовищно глупой ошибки. И я хочу, чтобы ты в полной мере осознавал свою вину передо мной, перед всем Орденом за эту ошибку. Хочу, чтобы ты хорошо помнил, что я для тебя сделал. Бизнес — не больше чем откуп, согласись. Слишком мелко для ответственности за проступок.       Волнение и страх сковывают грудь, горло. Я замираю, невольно вытягиваюсь в струнку. Раньше мои ошибки карались розгами и днями одиночества и холода в подвале. Теперь «ошибка» серьезнее, и я уже не мальчишка.       — Если так хочешь эту девчонку, бери. Но. Раньше ответственность за ее молчание и неведение нес Марк. И он не справился, как видишь. Это мое первое условие — контроль над ней. Чтобы ниже травы, тише воды, ни слова, ни действия против Ордена. Второе — твое беспрекословное служение. Моего доверия, моей благосклонности ты лишился, и твоя задача — их восстановить и поддерживать. Ты больше не мальчишка, чтобы спорить, нарушать установленные мною правила. И третье — если берешь на себя обязательство защищать интересы Ордена от вмешательства этой девчонки, берешь обязательство ввести вашего ребенка в Орден. Одного, двух — все ваши дети — преданны Ордену, воспитаны под моей рукой. Я буду вкладывать в них главные понятия и цели, я буду задавать им путь, ваше же дело — привести их под мою руку.       Осознание приходит медленно. Слова пусты, пока чувства не наполняют их смыслом. Ужасающим смыслом. Это рабство. Для нее, для нашего ребенка. Позиция, где я бесправный слуга, у которого нет воли сказать «нет» если он захочет моими руками удавить ее и ребенка.       — Я могу подумать, прежде чем дать ответ?       Хмыкает. Кривит старчески тонкие губы, глядя на меня все тем же цепким взглядом. Дыра в груди разрастается, грозя разорвать меня пополам.       — Еще одна милость... Что ж, хорошо. Уважу любимого племянника. У тебя день. Завтра вечером, в семь, я жду твоего звонка с ответом. Можешь идти.