До и после полуночи

Гермиона набрала полную ванну и напустила абрикосовую пену. Благоухание райского сада наполнило беломраморную ванную комнату. Сорочка упала к ногам. Она была одна в большом доме, ставшем за несколько дней родным, как и один человек. Подумав о Люциусе, она поймала себя на нескромной улыбке. Сегодня был важный день, который он назвал «репетицией». И все же она попала на свадьбу к Дарье Долоховой и Теодору Нотту. Нельзя ронять слова на ветер. Люциус был приглашен, она попыталась отнекаться, но что поделаешь, вместе и в горе, и в радости. Сие значило множество странных, осуждающих взглядов, много больше, чем понимающих. Она не надеялась на снисхождение, равно как и на понимание. В среде победивших праведников ее и вовсе отвергли. Весть о ее разводе была подобна пронесшемуся урагану. На работе ей чуть на двери не указали. Помог только Шеклболт, у которого, как она поняла, рыльце оказалось в пушку. Ссуживать нуждающимся Малфой был непревзойденным мастером. И не со всех он брал деньгами. Никогда не давай в долг больше, чем можешь подарить! А долг платежом красен! Заткнулись даже самые ярые. Но то, что она впредь должна была довольствоваться весьма узким кругом общения, несколько настораживало. Так что от «репетиции» она ждала настоящего начала новой жизни во всех ее ракурсах. Молодая женщина шагнула в пену, погрузилась по самую шею и удобно умостила голову на подушечке. Для начала она собиралась как следует размокнуть, потом заняться ногами. Гермиона по-маггловски доверяла ручным методам борьбы с несовершенствами. Пяточки должны быть гладкими, как у младенца. Она настолько расслабилась, что призвала плеер, воткнула наушники, включила случайный выбор и попала на Гершвина. Рапсодии в стиле блюз должно было хватить как раз! Семнадцать минут во власти звуков, запахов, ощущений воды, подогреваемой магией до заданной температуры, – после такого комплексного обслуживания души и тела сам черт ей был не брат… Не слыша ничего, кроме музыки, звучащей внутри, благодаря наушникам, она пропустила возвращение своего мужчины. Она его так даже про себя называла. Как ей хотелось сказать: «Муж…» Она не была пуритански воспитана, сама завела прежде любовника, не думая, как будет разруливать ситуацию. Ведь на начало отношений Гермиона не была свободной женщиной. Но муж и приобретенный таким образом статус грезились ей наяву и во сне. Она не замахивалась на титулы и богатство, нет. Ей лишь хотелось присвоить его, назвать своим, иметь право одаривать других взглядами собственницы. О, она бы выводила своего чистокровного жеребца, показывала с гордостью и самодовольством, зная, что на нем стоит ее клеймо принадлежности, а на ней… его. Такие мысли просто не могли привести ни к чему другому. Краснея от предвкушения, а не от стыда, она нырнула обеими руками между ног. Торопливо разобрала складки гладеньких губ, только что подвергшихся бытовому заклинанию по удалению волос. С удовольствием нырнула в скользкую, рельефную глубину и тут же с сожалением подумала, что этой самой глубины явно не хватает. Не руки коротки, а угол приложения не тот. Уж без него и не помастурбируешь толком! Гермиона рассмеялась, жмурясь от особенного счастья, и ощутила поцелуй прямо в смеющиеся губы. На выдохе, не контролируя ситуацию, она передала немного собственных эмоций, бурлящих, как встряхнутое шампанское. – Угу, досадно, опоздал… – Успел как раз! Она выдернула наушники и обезоруживающе улыбнулась. Возле ванны стоял, требовательно глядя ей в лицо, не мужчина, а форменная вейла. В его обществе невозможно, бессмысленно было думать о чем-либо другом, а о ком-либо и вовсе не получалось. Таким родился! А каким родился, таким и пригодился! Войдя в дом, он собрал волосы в высокий, конский хвост на темечке. (Кто-то здесь думал о жеребцах?) Правильный римский нос, идеальные пропорции лица, будто над ними трудился резчик, желающий создать совершенство, сочетались с миндалевидными глазами, призванными придать образу законченность и индивидуальность. Если бы не эти глаза, то и изучать по его лицу анатомию, а так – анатомию страсти да патогенез животной, необузданной чувственности. Малфой тщательно закатал рукава рубашки. Она следила за каждым движением пальцев, поворотом сминающейся ткани, сантиметром оголяющейся кожи. Он не стесняясь демонстрировал поблекшую метку. Когда Гермиона впервые зацепилась за нее взглядом? Да в первый же день, только в комнате второго этажа, где продолжилось безумство. И не безумство вовсе, а расчетливое сближение с поиском точек соприкосновения, созвучия желаний, чтобы то, что нравится ему, доставляло удовольствие ей и наоборот. Она уставилась на череп со змеей. Довольно брутального вида знак, но в то же время и неуместный. Гладкость его кожи не хотелось портить подобной пакостью. Героиня войны побагровела и задохнулась от стыда, что так непристойно пялится на вещи, кажется, более интимные, чем гениталии. – Может быть, мне закрыть руку? Тебе тяжело смотреть? – спросил он как можно мягче, стараясь всеми силами не показать собственного недовольства ситуацией в целом. – Люциус! – она вспыхнула. – Я не ханжа! И это – часть тебя и твоего прошлого. Забыть его невозможно, но и прятать зачем? Тем более от меня! Она притянула его, приложила предплечье с меткой к щеке, прикоснулась губами, прижала его руку к груди: – Вот так можешь спрятать. Иначе незачем, нет смысла. Я ведь знаю и помню, но я перешагнула, это всего лишь этап, а не приговор. Он опустил руки в воду. Скользнув по маленькой острой груди, заполняющей чашечку ладони, ложащейся под нее без остатка, просунул руки под мышки, заставив дернуться от щекотки, и поставил на ноги. Люциус с пристрастием убрал и стряхнул пену, мешающую обзору, провел ладонью по ее скользкому бедру и выставил ногу на бортик. От одного только предвкушения Гермиона застонала. Она уцепилась за его плечи и ощутила движение подушечки среднего пальца так точно, именно там, где требовалось. Он не промахивался, вслепую зная ее топографию. Быстрое движение, торопливое – он хотел отклика немедленно, подозревая, что все же упустил парочку собственноручно сочиненных оргазмов. И если бы она немного помедлила, что естественно, но она пришла мгновенно, быстрее, чем ожидала. Припав к нему всем мокрым телом, ощутила проникновение пальцев. – У-у… У нее не было сил позвать его по имени. К чему бы? Не рождалось ни одного связного вопроса. Она не хотела его направить, не собиралась указывать, только наслаждаться, извиваясь в такт быстрому движению. Все, чего бы она хотела сверх того… – Сам… – выдохнула она. – Всегда все сам… Люциус прижался к ее губам, чтобы в поцелуе ощутить, как дрогнет рот, исказившись в момент удовольствия, а после прямо под губами возникнет вновь расслабленная улыбка. – Где ты был? – она нежилась в его объятиях, обернутая в полотенце. – Подбирал последний штрих к образу. Тебе идет красное. – Как скажешь… Она не могла оторвать взгляд от огромного красного футляра, где на белом шелке лежало совершенно невозможное, нисколько не изящное, выполненное как целый воротник, развратный ошейник из гранатовых узоров, украшение. Камушки цвета запекшейся крови сплетались в асимметричные ветви с листьями и цветами, свисали каплями лоз. А в уши – на веренице свисающих до самой шеи прозрачных алмазов маленькие гранатовые птички, резанные из целого камня. Они порхали при каждом движении головы и прикасались к цветам на ожерелье. – Это иллюзия? – уточнила Гермиона. – Не нравится? Вернуть? – его тон казался безразличным. – А можно?.. – Можно что? Вернуть? Купить? Тратить столько денег? Быть таким безвкусным? Она провалилась попой между его коленок и в этом плену могла беспрепятственно следить за его лицом. – Люциус, мне… Я не привыкла! Я не знаю, как такое покупают, берут напрокат, вообще носят… Я даже не могу придумать, что сказать. – Потому что ты не задала свой вопрос. Выбери из моих вариантов. – Можно оставить? – чуть напрягаясь, полушепотом спросила она. – Мне безумно нравится… Она не могла смотреть ему в лицо. Потому только услышала, как он хмыкает, прищелкивая пальцами: – Тебе никогда не дарили украшений! Ну все, я увешаю тебя как рождественскую елку! Пропало состояние! Она хохотала как сумасшедшая, болтая ногами в воздухе, бессильная что-либо изменить и не желающая вмешиваться в движение жерновов фортуны. Внезапно ей в голову пришла весьма серьезная для такого момента мысль, и она вновь обратилась к нему по имени, концентрируя внимание. – Ты ведь любил жену? – Да. И у Цисси было много украшений. Я избавился ото всего, кроме того, что она надела под венец. – А меня?.. Он все еще ни разу не признавался впрямую. Гермиона понимала, верила, что именно так все и есть, что это не игрища такие, он любит ее, идет на конфликт, возможно, со своим сообществом, и по ряду многих других причин ему может быть неудобно, совестно, да и еще незнамо как не так. – Я не устаю изумляться. Всегда такая искренняя, живая, сильная и умная. Не знамя, нет, ты была постаментом, стержнем, опорой, стеной, за которой мальчишки все время прятались. Прекрасно осознавая это, я пришел к мысли, что ты могла бы быть рядом со мной. Дома я персона сибаритствующая. Я должен где-то отдыхать, прятаться в коконе, созданном для меня сильной женщиной. Да слабая просто не выдержала бы тяжести моего характера. А ты ее не замечаешь! Но у меня уже была такая, на тот момент жизни. А эпизод, который ты с ужасом вспоминаешь, но простила мне, в очередной раз показал, кого мне надо добиться в жизни, но не показал как. Признаюсь, при ином раскладе, я бы не разорвал наших отношений с Нарциссой, я любил ее, – на секунду он запнулся. – Но и в тебя я окончательно влюбился. Просто еще немного боли и вынужденного положения, как в гипсе. До… м-м-м… до конца жизни… – Ой, Люциус… – она потянулась к его губам, а приблизившись, получила ответ в самое ухо, так что почти оглохла от его слов: – Я люблю тебя! И всегда любил! – Вот с такой маленькой? – уточнила Гермиона, показывая размер пальцами. – Ну нет! На первых курсах ты была похожа на лохматое, тощее чудище с вечно вытянутой шеей и вздернутым носом. – А сейчас? – А сейчас у тебя есть час, чтобы одеться и быть полностью готовой для выхода. И именно по результату я буду судить, какой ты стала женщиной. – Люблю экзамены! – огрызнулась Гермиона.