До и после полуночи

На самом деле она оказалась совершенно не готова к экзамену такого рода. Гермиона, будучи довольно самостоятельным человеком, вынуждена была уступить уговорам, покупая платье. Ее гардероб состоял в основном из деловой и неприметной повседневной одежды. Она прекрасно смотрелась в юбках-карандашах и джинсах, но все это совершенно не подходило для торжественных моментов. Нетрудно догадаться, что платье было красным и жутко сексуальным. Девушка призналась себе, что выглядит в нем соблазнительно. Она еще пыталась возражать: – Я же не должна затмить невесту! – Невеста будет в белом, остальное не возбраняется. – Но, Люциус, оно такое!.. – захныкала Гермиона. – Да какое же?! Длинное и могло бы быть значительно более открытым. Вот теперь она и стояла в своей гардеробной, оправляя подол и поминутно вздыхая. Дело было в том, что под него, под тонкую, непередаваемую, чуть неоднородную на ощупь материю не лезло никакое белье. Бретели бюстгальтера норовили выползти из под лямок, придавая виду просто деревенский шик. Застежка и вовсе торчала посреди спины, не с таким уж глубоким вырезом, но не предусматривающим белья. Рельефы чашечек с поролоном прекрасно бугрились, живописуя факт, что грудь у обладательницы самого красивого и утонченного платья на земле так себе. «Я не тщеславна! Я раскованна и не тщеславна!» – занималась аутотренингом героиня войны, побеждавшая в честных и не очень дуэлях половину мужчин, что там собирались поднять бокалы за здоровье молодых. А также следует приготовиться выдерживать брошенные Теодором реплики и взгляды. Она получила официальное приглашение прямо в доме Люциуса, куда перебралась со всеми своими скудными пожитками.

***

«Гермиона Уизли-Грейнджер, или мне вас леди Малфой величать? Короче, Герми, если ты таким образом вздумала надо мной поиздеваться, то «милости прошу к нашему шалашу». Посмотришь в словарь, о чем я. У меня в арсенале теперь много русских словечек. И вообще, я бы глянул на такое грехопадение! Приходи, а?.. С уважением, Дарья Долохова и Теодор Нотт». Перво-наперво, она игриво хихикнула, распечатав почту, но слезы иногда живут своей жизнью. А когда первая увесистая капля упала прямо в вязкий желток утреннего яйца всмятку, конвертик вместе с нею целиком перекочевал на колени к Люциусу. Он бегло пробежал одним взглядом строчки и недобро изменился в лице. Гермиона прекрасно помнила его таким надменным, и злым помнила. – Если я вызову этого гаденыша на дуэль, то, скорее всего, убью, – процедил он. – А что, собственно, имеется в виду? Кроме грехопадения тут все более-менее ясно. Что в подтексте? Он повернул к себе лицо старательно разглядывавшей противоположную стену Гермионы. Но злиться лорд Малфой перестал ровно в тот момент, когда прочитал в ее глазах отголосок давнего ужаса. Поэтому он просто прижал ее и поцеловал, ощущая, что она бубнит ответ прямо в губы: – Он мне в школе нравился. Ну, знаешь, нравился… Ну, в смысле, не так чтобы очень… – Не так, чтобы переступить через предрассудки? А ведь Тео всегда был нейтрально настроен. – Не знаю, кажется… – И что мы теперь будем делать? – он развел руками, отдавая решение ей на откуп. – На свадьбу пойдем, конечно! – задорно сверкнула очами Гермиона. – И там всем покажем, – она поморщилась, – «Къюзкину Мат». – Вот как? Принято! Щенок еще не знает, кому бросал перчатку! А ведь по послужному списку не так и трудно догадаться, что ты не пасуешь перед трудностями. – Кхе, трудности… Есть теперь такие трудности, перед которыми я пасую всегда! Она перехватила его руку, которой он задумчиво перебирал рельеф ее коленного сустава, выступавшего при таком положении ног, и переместила всего на несколько сантиметров выше, чтобы оказаться спиной на огромном дубовом столе. На этом столе можно было в догонялки играть, не то что использовать в качестве неожиданного ложа. Внезапно она решилась привести в исполнение мимолетный план побега. Оттолкнулась ногой от его груди и, расталкивая фарфоровые масленки, белоснежные кувшинчики со сливками, розеточки с медом и вареньем, серебряные солонки и перечницы, чищеные яйца на подставочках, разведя жуткую грязь и хаос, выехала на середину стола и перегруппировалась на четвереньки. – Ты вот тут немного испачкалась, – он протянул руку, чтобы схватить беглянку за плечо. Но не тут-то было. Гермиона отскочила в сторону. –Предупреждаю, я играю нечестно! – Я тоже! – парировала Гермиона. – Но не так, как я… В его руках не было палочки, он молчал, но девушка замерла, обездвиженная заклятием. В голове лихорадочно крутились мысли о былой уязвимости. Он мог это, всегда мог! Что же заставляло столь искусных магов соблюдать правила сражения? – И еще кое-что я могу, – он смотрел ей прямо в глаза. – Ты сейчас думаешь, почему мы таким способом не брали пленных, те, кто умеет. Война войне рознь. С вашей стороны слишком часто выступали неумелые дети. Она чувствовала, что треснет сейчас от беспомощности. Люциус подтащил ее ближе и слизнул медовый потек, как назло оказавшийся в районе шеи. Она была обездвижена, но не бесчувственна. Невозможно было пошевелить даже глазами, уйти от чтения мыслей, она бы не выставила щита без палочки, закрыться от чувственного движения губ. Он целовал ее щеки, подбородок, обходя лицо по кругу. Прикасался к губам. Сердце уже можно было уместить в скорлупку от грецкого ореха. Щелкнув напоследок резиночкой тонких трикотажных шорт, он отменил заклятие. – Были у меня дурные мысли. – Я тебя не разочарую, – произнесла неслушающимися губами Гермиона.

***

Иногда она силилась понять этого человека и не могла. Люциус любил власть, умел манипулировать людьми исподволь. Но то, что он делал с нею, всегда было на грани фола. Гермиона выдернула муляж достойной груди. Соскребла плечики через локти и уставилась в зеркало на юную особу, которую платье облегало, как вторая кожа. Он собирался нагло похвастаться, вызвать зависть или еще больше недоумения у собравшихся. И все же слишком много внимания там, где оно должно было принадлежать другой женщине. Но когда она подняла волосы, закрепила с помощью заклинания тугие жгутики на затылке, а на шею водрузила тяжелое украшение, она почувствовала себя иной – закрытой, упакованной, чтобы сопровождать своего мужчину и не собой. Гермиона предстала перед Люциусом, ведущим и чувствующим себя в смокинге весьма органично. Он придирчиво осмотрел ее со всех сторон, пристроил иначе какую-то несущественную прядь волос и кивнул, без слов демонстрируя, что лучше и быть не могло. Они прибыли в загородный дом Долоховых, живущих основное время в Лондоне. Была какая-то часть, предусмотренная для наиболее близких к семье людей, но Малфой отказался изначально, напоминая, что тяжесть представления новой спутницы и так сродни повторному принятию метки. Ведь Грейнджер не была аристократической вертихвосткой, с самого детства намозолившей глаза присутствующим, то есть «уважаемой девушкой». Она была карающей десницей, повесившей на многих приглашенных ярлыки неблагонадежности. Столы были накрыты под белоснежными шатрами. Столбики и арки увивали благоухающие белые вьющиеся розы. Все, казалось, тонуло в облаках белизны материи прикрывающей стулья, хрустящих скатертей и тончайшего китайского фарфора. Антонин сам, воспользовавшись сонорусом, представил вновь прибывших. Получить еще больше внимания было невозможно, разве что устроив танец на столе в самом начале вечера. Она собралась внутренне и выдержала этот напор, в частности, еще и потому, что чувствовала каждую минуту присутствие Люциуса рядом. Он поддерживал ее под локоть, сплетая пальцы, а она ощущала мощное течение энергии, спокойствие и расслабленность, не в силах думать об окружающем. Столы ломились от блюд с национальным колоритом. Домовики, служащие роду не первое столетие, расстарались – подали стерляжью уху, расстегаи с сомовым плесом, кулебяки с самыми разными начинками, запеченную целиком птицу. Можно было отведать и гуся, и пулярку, и перепелов на один зуб, а от неведомых Гермионе солений и морений, источающих пряные ароматы, рот полнился слюной, а желудок готовился задать неприличный концерт. И это, как оказалось, был не единственный вынос блюд. Далее следовала тяжелая артиллерия из целиком запеченных молочных поросят с янтарной корочкой, бараньего бока с кашей, цельных белых рыб, свернутых аппетитными кольцами, простых и начиненных, и прочего, прочего, прочего без счета… Ей подали хрустальную рюмку на высокой ножке, в которой покачнулась чуть плотноватая прозрачная жидкость. Гермиона засуетилась, воображая, что гостей еще и зельями потчевать станут. – Извольте откушать! Не спирт, но и не та дребедень, что в этих краях почитают за выпивку. Она украдкой глянула на Люциуса, чтобы не глядеть на змеем ухмыляющегося Долохова. Хозяев праздника обижать не положено. – Речь? – вопросил Люциус. – Это после третьей будешь слушать и болтать, а пока тост один: «Горько!» Гермиона, следуя красноречивому примеру, выдохнула и опрокинула жидкость из рюмки, чувствуя, как нутро кувыркается с первой порцией. Сейчас же во рту у нее очутился хрустящий огурчик, а за ним крепкий, но обтекаемый грибок, скакнувший, как к себе домой. Гости зашумели, разрушая идиллию поцелуя новобрачных и красоту блюд, немедля растащенных по тарелкам. Аппетит проснулся зверский. Все оказалось попросту. Прислуживающих не было, все обращались к соседу, порою через стол, с просьбой передать лакомый кусочек. Из волшебства только домовики наполняли хрустальные рюмочки, так что беготни между столами не было. Гермиона попыталась отказаться от второй, не зная, что ее ожидает за реакция, да и вкус у напитка оставлял желать лучшего. Однако же ее ненавязчиво подвели к мысли не выделяться, и дело пошло. Вторая порция влетела роднее. Она заулыбалась и получила очередную истину на вооружение, что: «Первая колом, вторая соколом, а прочие мелкими пташками!» Разудалое веселье продолжилось танцами. Она кружилась как на карусели, и все кружилось вокруг. В теле была странная легкость. Она любила весь мир, молола ерунду, периодически трезвея от быстрого движения. Гермиона понятия не имела, каков подарок молодым. Ей не хотелось ничего говорить двум людям, соединяющим себя сегодня магическим браком. Их с Роном формальное министерское засвидетельствование изначально было ничем. Может быть, именно он так страховался, будучи чистокровным волшебником. А сейчас ей просто нравилось, как эти двое смотрят друг на друга и вот вовсе не смотрят в их сторону, а зря. Пространство, освобожденное для танцев, нетвердой походкой пересекал незнакомый волшебник с колоритной внешностью одноглазого пирата. Его лицо, обезображенное грубым рубцом, пересекающим запавшее веко пустой глазницы, было багровым от выпитого. – Что, господин Малфой, притащил свою грязнокровую шлюху? Позоришь себя и людей опять ставишь в неудобную позу? Ну, так не все здесь под тебя раком загибаются! – Не плюй в колодец, Морган, напиться придется… Но традиция свадеб предусматривает драку и, как ни разруливай, наступая на собственную гордость, а придется. Злодей ухмыльнулся, желая высказаться еще, более однозначно. Люциус потянулся освободить палочку из ножен-трости, как немедля протрезвевшая Гермиона оттеснила его плечом под общий ропот. – Послушайте, вы, – она помахала рукой в воздухе, призабыв такую простую фамилию, – Пират, я вас сейчас сделаю, чтобы вы не портили вечер уважаемым людям, которые и так любезно глаза прикрывают. Она не питала иллюзий относительно общего настроя. Увернувшись от первого боевого проклятия, из-за спины послала стреноживающее заклинание. Мужчина грузно рухнул лицом в белые лепестки, а ее подхватили, и не только родные руки. Все же судьбой ей было предписано быть вечной героиней боевых действий. Наконец, она встала ногами на землю, боясь вдохнуть лишний раз и посмотреть по сторонам, ощутила тесные объятия и рывок аппарации.

***

*** В доме было темно и тихо. Никакой привычной суеты эльфов. Пахло солью, можжевельником, фруктами, пряно, сильно. Абрикосы… Во рту стоял приторный незнакомый привкус, а по телу сливной волной обрушилось желание жгучее, которое необходимо было воплотить немедленно! Ее трясло, от дрожи все мелкие волоски по телу встали дыбом, а кожа сделалась болезненно отзывчивой. В кромешной темноте она придумывала своего любовника, имея возможность воспользоваться всеми чувствами, кроме зрения, и они обострились стократно. Гермиона давно с восторгом отметила, что еле ощутимый запах, принятый ею впервые за духи, был запахом его кожи, а сама кожа на ощупь была совершенна, ни одного изъяна, если не считать нескольких ниточек шрамов: слева, на боку, по вертикали, справа, под грудью, прямо по ребру, большой. И еще один, розеткой под коленом, чудом залеченный и чуть не приведший к хромоте. Было довольно жарко. Проводя по его рукам, она следила рисунок набухших вен, стирала легкую испарину. Его ладони легли на лицо, скользнули в волосы, разобрали прическу, от которой голова начинала ныть, и заплели свободную косу. Она шагнула навстречу, уперлась бедрами, коленями, отклонилась назад, чувствуя поддержку, блаженно запечатала между телами колом стоящий член. – Люциус, я идиотка, а ты меня все еще хочешь!? – пробила полночь. – Нет, ты пьяная, влюбленная дурочка. И чтобы не видеть, как тебя хотят остальные, мне пришлось с тобой бежать. Он еще не был так нежен, чуть вытягивая соски одними губами, соскальзывая, покрывая поцелуями возбужденную влажную кожу маленькой, мягкой, легкой груди. А она стонала в голос. В этом пустом, другом доме, после всего пережитого на вечере, было так легко выражать эмоции. Он заразился ее раскованностью и застонал в ответ, хотя еще ничего такого не происходило, и он знал пределы своей выдержки. Но возлюбленная так удобно пристроилась, ритмично двигая бедрами, что могла кончить в любую минуту. Она сама обвила его одной ножкой, а другой, чтобы добавить себе немного роста привстала на его ногу, пригвоздив к полу. Когда в следующий раз она с сопением подалась чуть выше, он, как всегда удивляясь ее готовности и податливости, скользнул в теплую, мягкую глубину, мгновенно принявшую форму его плоти. Она была абсолютно его женщиной, как тонко, со знанием дела настроенный инструмент – под одного исполнителя. Гермиона замерла, приноравливаясь, и вдруг услышала ворчливую отповедь: – Подожди, не хочу так… – Не хочешь?! – зацепилась она за слово. – Хватит изысков! Ляжешь под меня, как под мужа, как церковь велит мужу жену любить. – Я боюсь, – она и впрямь ощутила первый, девственный страх, как будто они не были близки столько раз и самыми немыслимыми способами. Гермиона опустилась на пол, ощущая под спиной ворох одежды, сброшенной впопыхах. Менять ничего не стала, чтобы не искать друг друга в темноте. Она вновь приняла его, закинула ноги на спину, облегченно вздыхая: ничего такого страшного не произошло, легкий делирий прорвался. Но тут же сознание было поглощено особенным удовольствием, предназначенным для ее прагматического склада ума. Она чувствовала, что темп изменился, и немедленно выявила закономерность. Один глубокий резкий толчок и раз, два три… девять скользящих движений. Она не могла оторваться от подсчета, совсем забыв, что происходит. С трепетом обнаружила два к восьми и приготовилась к трем к семи. Дойдя до девяти к одному, Гермиона забилась под напором партнера и бурно кончила, вскрикнув, застонав и сладко сократившись, чтобы почувствовать, как длится и развивается оргазм, от такого же счета, но в обратную сторону. Ее разум ликовал, а тело было настолько растерзано, что она не почувствовала, как он кончил, дождавшись очередного прилива ее удовольствия. Зато, она почувствовала нечто иное - поток пронизывающей ее энергии чужеродной, но такой узнаваемой. Она открылась навстречу, не пытаясь загородиться, выставить щит. Сплошное зияние, свечение нервов нельзя было сравнить ни с чем иным, ни физическим, ни духовным. Еще долго они не могли расплестись – нити материи одного таинства. А за окнами брезжил рассвет. – Светает так рано! У меня под спиной тряпки комом! А где мы? – выдала совершенно не романтичную тираду Гермиона Малфой. – Другой дом. Я подумал, утром ты захочешь взглянуть на море…