Крестная мать

11 февраля 2001 года, Нью-Йорк Искрящиеся снежинки лениво кружились в воздухе и оседали на ее черные волосы, создавая временную седину. Взвизгнула тормозами машина, у какого-то прохожего зазвонил мобильник, но ее мир будто померк, потерял краски. А ведь мир потерял всего одного человека. Хотя, нет, двоих сразу. Себя без него она не хотела представлять. А приходилось. Каждый день вновь подниматься с постели и смотреть в окно, выходить на улицу, будто заводная кукла выполнять привычные действия. И запретить себе думать. Самое главное – не думать и не вспоминать, что он был. И вот так раз – и нет. «Shift+delete» и чья-то жизнь стерта, потеряна навсегда. Ей ли этого не знать? И она его никогда больше не увидит. Никогда. У нее остались его вещи. Пропахшие им вещи. Часами без движения она сидела, уткнувшись в них носом, особенно в коричневый кашемировый свитер - его любимый - ее не соответствующий сезону подарок, и вдыхала этот запах, закрывала глаза и, казалось на какой-то миг, что он здесь, рядом и сейчас заключит ее в объятия, обвинит в глупости своим бархатистым голосом и посмеется над ее детской обидой на его исчезновение. А еще ее преследовали воспоминания и сны, в которых он был рядом... Женщина перевела взгляд с одного небоскреба на другой и поняла, что замерзла. Клубы пара вырывались изо рта, пальцы покраснели и окоченели, но она почти не замечала этого. Ее тоже в какой-то степени не стало. И все из-за их первой встречи! Будь она проклята! Если бы прошлой весной они не столкнулись, он был бы жив сейчас! Без нее. Ничего не существовало бы между ними, но он был бы жив! И она не знала бы, что значит быть с кем-то близким, и не было бы так адски больно… Все потеряно, ничего не вернуть… Вероятно, он догадывался, что может что-то такое случиться, но ничего не сказал ей, чтобы не беспокоить. И не выстоял! Конечно, у него не было шансов, если за него взялась ее крестная мать… Несколько раз за прошедшие полтора месяца приходила Тинк. Подруга думала, а Регина позволяла ей думать, что причина ее хандры лишь в потере работы. Она так никому и не сказала, даже ей не сказала о том, что влюбилась... А теперь раскрытие секрета потеряло смысл. Поэтому Регина покорно ходила с Тинк в магазины, в парки, салоны красоты, но оставалась безучастной ко всему происходящему. Какая разница, как она выглядит, если единственный человек, которого она позволила себе наконец полюбить, мертв? Какая разница, что она ест и ест ли вообще, если ей самой хочется спрятаться и плакать, а лучше умереть? Но одно она сделала: через неделю после разговора со Снежкой Регина обрезала свои всегда длинные волосы до плеч. Просто больше не смогла видеть их и расчесывать: они были слишком болезненным напоминанием о нем. Снег чудился серым пеплом. Мир не замечал ее катастрофу. А ее внутренний мир, казавшийся таким надежным, вечным и нерушимым, рассыпался ледяными осколками. Под усиливающимся снегопадом она пересекла улицу. Здесь было оживленней. Ее задела какая-то маленькая девочка, бегущая навстречу матери. – Мама! Малышка угодила прямо в объятия женщины и засмеялась. К ним подошел мужчина и тоже обнял женщину за плечи. Семья. То, на что она никогда не надеялась, и то, во что почти поверила рядом с ним, а теперь… Теперь только снег тает на ее непокрытой голове. Еще какая-то девушка пробежала рядом с плачущим младенцем в коляске. Регина будто очнулась и положила руку на живот. Слезы не удержались в глазах, но она поспешно смахнула их, чтоб не видели прохожие. Ребенок – единственное, что может придать ей сил сейчас и заставить жить. Кто-то, кому она будет хоть немного нужна для выживания, кому нужна ее любовь, кто нужен ей для выживания и кто позже придаст сил отомстить. Ребенок. Маленький плачущий комочек, о котором она втайне мечтала рядом со своим мужчиной, хотя и так боялась, что беременность не позволит ей работать в этой неоднозначной области. Но теперь путь для нее туда закрыт, и она больше не боится, а, наоборот, страстно желает стать матерью. Ее просто выставили за дверь. А ведь у нее почти семь лет опыта, она одна из лучших… Но, положа руку на сердце, Регина признала, что не смогла бы больше. Не теперь. И, наверное, никогда больше. Может, это расплата. В любом случае пора вспомнить свою «настоящую» профессию, юриспруденцию, и убежать, пока ей дают такую возможность. Скорее всего, ее найдут, если будут искать, но пока почему-то не взялись… Ей нужно время. Ей нужно забыть. Маленький город, подальше отсюда. И ее ребенок. Она знала, куда направится. И действовать нужно быстро. Но снег… Снег выбрал сегодня этот город себе на ночлег. Медленно асфальт покрывался тонким белым слоем. Зимний день стремительно померк, и от того снег казался еще краше, еще свежее и чище. Он накрывал и украшал крыши, откосы, витрины и весь город. И вместе с городом, безликим, опустевшим, чужим городом, будто припорошил и душу, усыпляя в ней скорбь, скрывая под ледяной коркой истинный вид вещей. Женщина замерзала, но замерзала будто и ее боль, искажалась под изморозью и узорами на оконных стеклах с пришедшими новыми мыслями. Огни не грели, улицы пустели, а метель набирала силу. 14 октября 2001 года, Сторибрук Черта города осталась позади, и женщине показалось, что она отрезана теперь от остального мира. Будто невидимый щит защищает ее здесь. Регина вышла из машины и огляделась: лес, красная полоса на асфальте и указатель с надписью «Сторибрук», оставшийся за спиной. Она вдохнула и выдохнула холодный воздух. Здесь нужен был юрист, и это был ее шанс поселиться в маленьком-маленьком городе, стереть свою прошлую жизнь и заставить всех поверить в легенду. Теперь она юрист престижной компании и вдова, которая решила покинуть большой город и начать тихую жизнь, лишенную особых событий для обсуждения. Выкупленный ею дом где-то на центральной улице городка мог породить сплетни о состоянии ее финансов, не соответствовавших найденной должности, но это мелочи… Мистер Голд, нынешний мэр городка, будет ждать ее завтра, чтобы ввести в курс дела. Все, что составляло ее прошлое, надежно спрятано. О ее реальной профессии не знал никто в Нью-Йорке, не узнают и здесь. Документов, компрометирующих ее, нет. Крестной понадобится некоторое время, чтобы найти ее, если она того вдруг захочет. Маскировку Регина оставила. А все самое ценное, что осталось от прежних семи лет и от последних семи месяцев, она взяла с собой. Женщина еще раз вздохнула, села за руль, оглянулась и завела мотор. У нее появился смысл жизни... Город показался Регине застывшим во времени: старомодные потертые вывески, отставшие от моды на пару лет наряды на прохожих женщинах, какой-то чудак с взъерошенной рыжей шевелюрой в клетчатом пиджаке и с далматинцем на поводке, будто не зная о существовании машин, перебежал дорогу. Ее внимание привлекли кафе с расписанным на доске меню и стоящие «на воротах» пожилая женщина с седой шевелюрой и девушка, о чем-то совершенно самозабвенно пререкающиеся. «Бабуле только арбалет в руки – и готовый снайпер», – подумалось Регине. Следуя навигатору, она проехала мимо школы и выехала на улицу, именуемую «Миффлин-стрит». Не составило особо труда узнать свой дом: она видела его фото ранее, да и по размерам он существенно отличался от остальных. Белый особняк с колоннами, портиками, строгий и внушительный – достойное жилище для Королевы, пусть теперь она уже и не Королева… Женщина припарковала «Мерседес» и выбралась наружу. – Ну, здравствуй, Сторибрук, – она даже натянуто улыбнулась. – Добро пожаловать домой, – а последние слова были предназначены уже другому человеку. 24 декабря 2000 года, Нью-Йорк Горячая вода лилась сверху, и пар постепенно заполнял ванную комнату. Она успела намылить живот и руки, когда внезапно поток холодного воздуха коснулся кожи, а вместе с ним в кабинке появился Локсли. Регина оглянулась и недовольно подняла брови. – Ты что не можешь дождаться своей очереди? Здесь мало места, – она отвернулась, чувствуя, как уменьшилось пространство для движений. – Для нас хватит. И кто тогда потрет мне спинку? – мужчина забрал пенную мочалку из ее руки и принялся сам натирать соблазнительное женское тело. – Нахал, – констатировала Миллс игривым тоном. – Кажется, ты не сильно огорчена этим. Женщина лишь хмыкнула, ощущая, как умелые руки скользят по ее телу к животу, вниз, добираются до самых потаенных мест, покрывают ее пушистой пеной. Ладонь Робина обхватила ее упругую грудь, помассировала, возбуждая. Мужские пальцы покрутили и сжали чувствительный сосок. – Перестань… – попросила она и обернулась. Успела увидеть что-то непривычное, неизвестное в мужских глазах перед тем, как он смиренно закрыл их, отдаваясь ее рукам. Регина переняла инициативу и, не отрывая взгляда от почему-то напряженного лица, начала интенсивно растирать мочалкой твердые мышцы: его грудь, плечи, живот. – Робин, все нормально? – ее рука, сжимающая мочалку, застыла, а вторая ладонь погладила мокрую щеку. – Да, все прошло гладко, – ответил он, открывая голубые глаза. И все-таки что-то новое появилось в его взгляде. И это новое ей не нравилось, хотя женщина еще не поняла, что это. – Задание?.. – Выполнено. Она продолжила его намыливать, развернула к себе спиной, наслаждаясь тем, какой хрупкой и слабой выглядела рядом с ним – огромным, широкоплечим и сильным. Заводила ладонями по его спине, за которой с удовольствием пряталась бы, потом по крепким мужским ягодицам и позволила горячей воде смыть пену и уходящий тяжелый день. Регина прижалась всем телом к мужскому, и обняла его за талию, оставив легкий укус на лопатке. Пару минут они просто грелись под струями воды. Локсли резко обернулся, заставив Регину очнуться и удивленно посмотреть на него. Она покачала головой, но мужчина развернул ее в ограниченном пространстве, где продолжала клокотать вода, и прижал к себе. Бедрами она ощутила его возбуждение, на мокрой шее – его губы и зубы, пытающиеся захватить скользкую кожу, на талии – сильную руку, не позволяющую вырваться или отстраниться. Она затрепетала от его силы и власти. Его пальцы опустились на лобок, а затем по-хозяйски заскользили у нее между ног, по складкам, между ними, нащупали сосредоточение нервных окончаний и принялись интенсивно ласкать. – Робин… Что… – Регина ухватилась за другую его руку, пытаясь оторвать ее от своей наливающейся груди, но ничего не добилась, кроме того, что его член уютно разместился между ее ягодиц. Мужчина продолжал мять ее грудь, а у нее слабели колени. – Тсс… – мужские пальцы почувствовали выделившуюся смазку. Больше сдерживаться он не мог. Одним движением мужчина вошел в нее на всю длину. – Робин! Регина выгнулась в пояснице от неожиданности, а руками уперлась в стену душевой, надеясь, что та выдержит давление их тел и его неистовые, быстрые толчки. Мужчина продолжал круговыми движениями массировать ее клитор, сжимать грудь и пользоваться предоставленным ею доступом, раздвигая членом тугие мышцы внутри. Вода заглушала частые удары тел друг о друга и стоны, но не смогла погасить рык, с которым Робин сделал последний глубокий толчок и кончил. Несколько секунд, и Регина догнала его протяжным тяжелым стоном. Ноги уже совсем не держали ее, и женщина прислонилась к запотевшей стеклянной двери душевой. Мужчина привалился сверху. – Регина… – придя в себя, он обнял ее крепче и нежнее, словно пытаясь стереть этой лаской предшествующую грубость и возможные синяки на хрупком теле, а она откинулась на широкую мужскую грудь. Спустя пару минут они выбрались из ванной, в которой все поверхности покрылись конденсатом. Робин в обернутом вокруг бедер полотенце вынес бережно укутанную в пушистый халат женщину, прежде заботливо вытертую им полотенцем. Она молча обхватила его за шею и позволила уложить себя на кровать. Локсли лег рядом, сразу же прижимая ее к себе. Он вглядывался в ее красивое лицо, что сейчас ничего не выражало, кроме легкой усталости и удовлетворения, пальцем прочертил линию от бровей по точеному носу и замер на губах. Встретился взглядом с темными глазами, в которых читалась легкая укоризна. – Прости… – совсем шепотом выдохнул мужчина, аккуратно коснулся ее губ, и, не позволяя ответить, принялся покрывать быстрыми поцелуями ее подборок и шею. Легкая дрожь прошла по ее телу, и она остановила его, прижимая мужскую голову, зарываясь пальцами в короткие светлые волосы на затылке. Мужчина уткнулся в ее нежную шею и не смел пошевелить даже пальцем, чтоб не разрушить этот хрупкий момент. – Это было немного… – она пыталась подобрать нужное слово. – Я знаю. – И, Робин… – Регина не решалась заговорить о следующем беспокоящем ее пункте. – Мы не предохранялись, – закончил за нее мужчина. – Ты боишься? – Немного, – стало легче от того, что он понимает ее. А Локсли путался пальцами в ее темных длинных волосах, разбросанных по белому покрывалу, расчесывая которые, находил и успокоение, и силы. – Я никогда не оставлю тебя, Регина. И я надеюсь, что моя дальнейшая жизнь будет связана только с тобой. – Ты расскажешь мне в чем дело? – Регина заставила его поднять голову и посмотреть на себя. Виноватые голубые глаза встретились с ее карими, уже потеплевшими, и оттаяли. – Утром. Завтра, – он поцеловал ее в губы еще раз. – Обещаю. – Ладно, – согласилась женщина, не желая давить на него. Напугавшая новизна в его глазах была напряжением, и с тем, как он продолжал сжимать ее в объятиях, Регина поняла: напряжением связанным с ней, с ними, с их работой, что несла угрозу их отношениям. – Люблю тебя, – жарко прошептал мужской голос куда-то в ее шею. Регина перестала дышать, услышав это внезапное признание. Для них обоих эти отношения были более чем особенными, но до этого момента в них не звучало слово «люблю», хотя, наверное, уже давно оно обобщало все их чувства. Его руки сжались вокруг нее – он опасался того, как она может отреагировать на его признание. – Робин, – она нежно обхватила его лицо и посмотрела в пленившие ее голубые глаза. – Робин! Странное у нас Рождество. – Ну, есть немного… – ухмыльнулся он. – Но у нас заказан столик. – Но мы в ресторан не идем? – она рассеянно водила пальцем по его губам, изучая мелкие черточки. – Как пожелает миледи, – он заставил ее отвлечься, отзеркалив ее движения. – Миледи пока что желает остаться в постели... – женщина потянулась вверх и впилась поцелуем в сухие мужские губы. Ее мужчина. Ее первый и, она была уверена, единственный мужчина. Всегда такой нежный и сдержанный, поборовший ее страхи и ни разу не позволивший себе ничего, что могло бы не понравится ей. Он все еще чувствовал себя виноватым за недавнюю несдержанность в душе, и Регина всеми силами хотела стереть это чувство с его души, показать, что он имеет иногда право повелевать своей королевой. Она повернулась в его руках и забросила ногу на мужское бедро, не отрывая губ от его губ, продолжая гулять языком по мужскому рту. Пахом она ощутила, что он вновь напряжен. – Ты… опять? – со смешком выдохнула женщина, намекая на отвердевший орган, упирающийся ей в живот. – С тобой – всегда, – Робин наконец тоже улыбнулся. Мужские пальцы скользнули под распахнувшийся халат и принялись, едва касаясь, ласкать внутреннюю поверхность ее бедер, а его губы занялись тонкой шеей, целуя ее горло, будто стараясь добраться до жилки под кожей и испить сладкой крови. – Извращенец! – Твоя идеальная пара, ничего не поделаешь! Женщина ловко перевернула их, седлая любовника, медленно развязала пояс халата, открывая мужчине прекрасный вид снизу вверх на свое тело и соблазнительно облизывая губы. В этот раз он наслаждался ею неспешно и размеренно, распознавая и удовлетворяя женские прихоти на лету. И сам не мог поверить, что после всего, что могло и не могло случится в их нестандартной и сложной ситуации, она – его, она – здесь, она – живая. И она стонет под ним, умоляя одновременно и длить, и прекратить сладкие пытки над своим телом. И она тоже доставляет ему удовольствие самыми смелыми способами, о которых еще совсем недавно он не мог и помыслить. Робин навсегда запомнил тот первый раз, когда она склонилась над его пахом и, обхватив ладонью член, лизнула головку, а после озорно посмотрела в его глаза. Именно этот ее взгляд больше, чем что либо, больше, чем движения ее языка вокруг его уязвимого органа, завели его, настолько, что не помня себя, он еще несколько часов с перерывами не мог насытится ею. И сейчас ее карие глаза наблюдали за его реакциями на прикосновения, то увеличивая, то замедляя темп, когда он был ближе к краю, чем ей хотелось. Не выдержав в какой-то момент, Локсли перевернул ее и развел женские колени, удерживая их руками, чтобы женщина не могла их соединить. Регине оставалось изъясняться лишь стонами и знаками: дергать пальцами неповинную простынь, тянуть его за волосы вверх или прижимать мужскую голову ближе. В конце концов она уснула той ночью, прижимаясь под одеялом к обнаженному Робину, изнеможенная длительными ласками и сотрясающими тело оргазмами, пребывая в твердой уверенности, что утром ее ждет или их традиционный для выходного дня кофе с ванилью и горьким шоколадом, или длинная беседа, когда она будет неотрывно смотреть в его улыбчивые родные глаза, или быстрый секс, или, может, все вместе. Утром не было ничего. Утром не было ни кофе, ни секса. Утром не было Робина. Только короткая записка осталась на прикроватной тумбочке: «Вызвали срочно. Люблю. Робин». 17 апреля 2010 года, Сторибрук Машина мягко затормозила на парковке. Регина заглушила мотор и выбралась наружу. Но тут же поморщилась и съежилась: погода для середины апреля оставляла желать лучшего, а женщина, купившись утром на яркое весеннее солнышко, облачилась в легкое пальто, намотав на шею тонкий шарф, который украшал, но не согревал совершенно. Солнышко продолжало светить в течение дня, но обманывало своим видом, а ведь через неделю Пасхальные каникулы, пора бы уже погоде порадовать жителей штата Мэн. Она топталась возле машины, не желая возвращаться внутрь, дабы не пропустить школьный звонок, но постепенно замерзала. Перчатки она забыла дома и, чтобы хоть как-то согреть коченеющие пальцы, засунула ладони в рукава и отвлеклась на разглядывание школьного двора. Со спортивной площадки доносились свистки тренера и улюлюканье болельщиков, удары мяча о баскетбольное кольцо: команда готовилась к выступлению. И Регина лично приложила руку к тому, чтобы они тренировались усерднее и могли поехать на соревнования в соседний город. По приезде сюда она была удивлена тем фактом, что жители крайне редко выезжали за пределы города. Она сама, в отличие от них, довольно часто ездила по работе в Нью-Йорк, но научилась понимать этих людей: очень удобно жить в этой своеобразной ракушке, которой, казалось, не достигал шум мегаполисов, аварии атомных станций и другие, постоянно сотрясающие мир события. Зазвенел звонок, а женщина уже успела задрогнуть в тонком пальто. Школа будто взорвалась. Взорвалась голосами сотен вырвавшихся на свободу учеников, мгновенно покинувших классы и надоевших учителей. Школьники выбегали из здания с присущими детям гамом, криками, шквалом эмоций, которые больше не приходилось подавлять, звоном и гудением моторов первых отъехавших со стоянки машин. Ей навстречу уже бежал Генри, расстегнутый и с ранцем в руках. Ярко-красные губы брюнетки растянулись в широкой улыбке, едва она заметила сына. Женщина приветливо помахала рукой, но он и так знал, где его ждут: уже четвертый год место мэра на парковке школы принадлежало мисс Миллс. «На осень нужно будет новое пальто, рукава будут коротковаты», – отметила про себя мать. Мальчику остались считанные метры, и Регина развела руки, готовая обнять его, но он почему-то пробежал мимо, задев ее своим полосатым, как пчела, шарфом. – Эмма! Его радостный возглас заставил женщину обернуться. Улыбка померкла, а брови сошлись на переносице. Ее сын обнимал Эмму Свон. – Привет, пацан! Давно не виделись! – Шериф Свон, – Миллс подошла к ним и тоном холоднее, чем этот зябкий апрельский день, поприветствовала блондинку. – Мэр Миллс, – улыбнулась та, все еще прижимая Генри к себе. Ледяной взгляд карих глаз заставил блондинку отступить. Тем не менее она обратилась к мальчишке: – У тебя все хорошо, Генри? – Да, все отлично! Ты придешь к нам в субботу? Свон бросила быстрый взгляд на Регину, проверяя реакцию брюнетки на вопрос ребенка, и присела, чтобы быть на одном уровне с Генри. – Мне надо сначала проверить график дежурств… – замялась она. Наблюдавшая за этой сценой Регина вздохнула и закатила глаза. – Кажется, моя смена, – Эмма еще раз поглядела на брюнетку. Но та не переменила своего решения. – Может, получится как-нибудь в другой раз увидеться, хорошо, малыш? – она потрепала его за щеку. – Ладно, – поморщился и потупил глаза Генри. – Садись в машину, пора домой, – подала голос Регина, и мальчик, кратко махнув на прощанье Эмме, не посмел ослушаться. Только подъезжая к дому, Регина нарушила повисшее в салоне напряженное молчание. Очень неприятный осадок оставляла разница, с которой сын, ЕЕ сын, приветствовал Эмму и свою мать. Она бросала лишь быстрые взгляды на ребенка, что рассматривал прохожих и магазины, мимо которых они проезжали. – Как оценили твой проект со скворечником? – Учительница сказала, что синий цвет понравится птицам – это цвет неба, – улыбнулся Генри и обратил на нее свое внимание, будто очнувшись от какого-то транса. – А еще на французском мы читали сказку о фее-крестной! Совсем как для меня Эмма крестная! – Эмма не фея, – хмыкнула Миллс. – Но крестная! – С этим не поспоришь. Хочешь, яблочный пирог испечем? – Лучше вишневый… – Как пожелаешь, – смирилась Регина. Все равно, какой пирог, лишь бы Генри понравился. – Вечером я отвезу тебя к доктору Хопперу, сегодня пятница. – Да, я помню, – снова погрустнел Генри. Он не возражал против визитов к психоаналитику, с помощью которых Регина пыталась разобраться в причинах их неладов с сыном, и которые тот счел полезными, но предпочел бы им компьютерную игру или книгу под одеялом. – Миффлин-стрит приветствует вас, молодой человек, – женщина уже заехала в гараж. – Вылезай, тебя ждет новая книга Толкиена, а домашние задания отменяются. – Правда? – возликовал Генри. – Я когда-нибудь лгала тебе? С радостным возгласом и сияющими глазами парень выскочил и понесся по лужайке к дому, чтобы успеть рассмотреть подарок. Регина тоже улыбнулась. Жизнь не сложилась, но немного радости она еще может принести своему любимому чаду и заслужить его поцелуй. Раньше это было проще сделать, теперь с каждым разом все труднее… 24 декабря 2008 года, 23.37, Сторибрук Город не спал. Еще бы! – канун Рождества. Все празднуют, режут индейку, разворачивают подарки… Она бы тоже могла отдать дежурство, но душа не лежала. Практически все окна домов светились, разноцветные отсветы гирлянд, которыми были украшены фасады и крыши, падали на снег, окрашивая его во все цвета радуги, и даже слышались рождественские гимны. Хотя последнее могло и показаться. Машина медленно ехала по улице, это был предпоследний квартал в объезде на ближайшие полчаса. Потом можно будет отдохнуть, а затем – вновь патрулировать улицы. Эмма отпила кофе из пластикового стаканчика: ночь только начиналась. Миффлин-стрит была нужна ей еще по одной причине: взгляд шерифа упал на соседнее сиденье, где расположилась большая коробка в зеленой оберточной бумаге, перевязанная красным бантом, – подарок для Генри. Она припарковалась у калитки мэрского дома и вышла из машины. Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие рождественского антуража и в окнах темно. Второе – дверь особняка вроде приоткрыта. В сравнении с остальными домами, пусть и меньшими в размерах, но украшенными и сияющими, дом Миллсов сейчас казался зловещим и хмурым, будто праздник прошел мимо, а осталось что-то ужасное… Свон аккуратно двинулась вперед, на всякий случай достав из кобуры пистолет и оставив подарок в машине. Она внимательно приглядывалась к очищенной от снега не до асфальта дорожке, что вела к дому. Никаких чужих или подозрительных следов не заметила. Две пары: детские и женские на каблуке – отпечаталась на ней, и сейчас по обочине оставалась третья пара – ее собственные. Эмма аккуратно заглянула внутрь сквозь витражное стекло и прислушалась. Если слух не обманывал ее, изнутри доносились сдавленные женские всхлипы. Больше она не медлила, приготовившись и вскинув в руках оружие и фонарик, ногой пнула дверь, и та легко распахнулась настежь – было открыто. В свете фонарей она увидела Регину, сидящую на ступеньках. В ее правой руке блеснул стакан, а что за документ она держала в другой, Эмма не разглядела. Растрепанная Миллс несколько мгновений молчала, напуганная неожиданным визитом, и разглядывала застывшую гостью, а потом недовольно заговорила: – Вообще-то есть дверной звонок, мисс Свон, вы не к себе домой пришли… – Регина, у тебя все в порядке? – Эмма заозиралась в поисках возможной опасности, чувствуя себя круглой дурой, и наконец захлопнула входную дверь, что чуть не слетела с петель от удара, отсекая доступ морозному воздуху снаружи. – И тебе счастливого Рождества, Свон, – Миллс поднялась со ступенек и пошатнулась. – Я думала, у вас тут грабитель… – она не договорила, увидев попавшее в столп света лицо хозяйки: опухшие красные глаза, черные разводы туши на щеках, искусанные губы. – Нет у нас никого. И гостей не принимаем, так что убирайтесь вон, – зло отчеканила Регина, допила остатки виски и облокотилась о стену. – Вообще-то, я шериф и проверяю… – А я мэр и хозяйка здесь! И сказала: пошла вон! Или мне пожарных вызвать, чтобы ты убрала отсюда свой наглый зад?! – в исступлении женщина сползла по стене на пол и села, снова начиная плакать. Ее сил хватило только на этот гневный крик, вышедший хриплым и не достаточно громким, чтобы напугать собеседницу. Эмма осторожно приблизилась к женщине, на ходу убирая пистолет и фонарик. Она никогда не видела Регину такой. Собственно, кроме как деловой, собранной, сияющей королевским величием, никакой не видела. Миллс могла дерзить и отпускать колкости в адрес окружающих, могла отчитывать подчиненных, могла… Но плакать, вот так надрывно, будто у нее отняли самое дорогое, будто жизнь закончена и не имеет смысла, плакать в Рождество, могло вынудить только что-то страшное. Внезапная мысль пронзила голову блондинки: – Регина, что-то с Генри? Что? Та оторвала голову от коленей и отрицательно помотала головой. Только потом Свон услышала хриплый ответ: – Спит. Рядом с отставленным на пол опустевшим стаканом лежала маленькая фотокарточка, но Эмме не удалось разглядеть, кто изображен на ней, для этого в помещении было слишком темно. Она опустилась рядом с Региной на колени и аккуратно дотронулась до ее плеча. К ее изумлению, женщина не попыталась отстраниться или сбросить руку, она совсем никак не отреагировала. – Что случилось, Регина? Почему ты плачешь? Миллс помотала головой, и, ничего не ответив, опять уткнулась в свои колени, срываясь на всхлип. – Я могу чем-то помочь тебе? Регина? Регина не реагировала, продолжая сотрясаться от рыданий. Ком в горле не позволял говорить, да она и не хотела. – Пойдем отсюда, здесь холодно, – Свон попыталась поднять хозяйку на ноги. Та не желала шевелиться, словно ее место было здесь, как у сторожевой собаки или статуи гнома у крыльца белого особняка… – Пожалуйста, Регина. В конце концов, ей удалось переместить Миллс в гостиную и усадить на диван. Та не прекращала плакать, хотя всхлипы становились реже, и не сопротивлялась, когда Эмма обняла ее, прижимая к себе. Регина оставалась безучастной к попыткам успокоить ее ласковыми словами и поглаживаниями по спине. А самой Свон вдруг так непреодолимо захотелось утешить эту женщину, хотя она не ведала причины ее скорби, захотелось сказать, что все будет хорошо, хотя по непрекращающимся слезам она понимала: не будет, захотелось окутать ее нежностью и согреть в эти лютые морозы. Они были знакомы несколько лет, но Эмма никогда и представить не могла, что ей будет позволено увидеть Регину слабой, утешать ее. Но, признаться, ей хотелось иметь с ней в отношениях больше теплоты, чем было очерчено строгими рамками, за которые Миллс не выходила сама и не позволяла выходить никому: учтивость, уважение, дела города и сопричастность к жизни Генри. С Генри они поладили сразу, но вот с Региной это было сложно. Миллс была закрытой книгой, страницы которой, возможно, и переворачивались для кого-то, но не для Эммы. И сейчас она впервые заглянула под красивую обложку с аккуратностью и с удивлением таращилась на первые строчки, на буквицу, выведенную золотистыми чернилами, на начало отнюдь не радостной сказки Регины… С опаской Свон позволила себе еще один жест: заправила темные волосы за ухо свернувшейся на ее груди женщины. Хотелось и дальше путаться пальцами в этих гладких на ощупь волосах и от чего-то подумалось: «Когда я стану ветром в твоих не заплетенных волосах...» Хотелось поцеловать ее макушку и забрать все горести. Эмма на собственной шкуре знала каково рыдать по ночам, захлебываться болью, не боясь, что кто-то может услышать всхлипы, и еще сильнее плача от того, что их некому услышать. От Миллс пахло крепким алкоголем, свежей домашней выпечкой и еле заметно – ее духами. Эмма не знала, где мэр брала этот потрясающий аромат, но пристрастилась к нему с их первой встречи, а Регина все эти годы не изменяла ему. Она почувствовала, что хозяйка особняка стала реже содрогаться, и не беда, что ее собственная рубашка немного намокла от чужих слез. Почему-то с Региной она не ощущала себя в данный момент сковано или неловко, хотя у Эммы никогда не было настолько близких подруг, чтобы вот так плакать в обнимку. Нет, была одна, но так давно… Несмотря на то, что Свон зачастую пробирало от желания прикоснуться к Миллс, пощупать ее, проверить эту идеальность – не рассыплется ли она в руках от легкого щелчка, она никогда и вообразить не могла, что сможет это сделать… Тем ценней был этот почти интимный момент сейчас, когда голова брюнетки доверчиво прижималась к ее плечу, а молчание, по крайней мере, так казалось Эмме, значило гораздо больше, чем слова. Регина все же высвободилась, потянулась к стакану, и волшебство разрушилось. Миллс заметила, что все выпила, и вздохнула. Потом наконец взглянула на Эмму, будто только заметила ее. – Ты чего приперлась как Санта-Клаус в полночь? Да еще так эффектно, только и того, что не через дымоход… – она стерла последние слезы со щек, возвращаясь к прежнему образу и состоянию неприступного, непрошибаемого мэра. – Я хотела оставить подарок для Генри, чтобы он нашел его под елкой, ну, ты понимаешь… Миллс захохотала. Не радостно, скорее, надсадно как-то. – И ради этого ты чуть не выбила мне входную дверь? – она продолжала истерически смеяться. – Не совсем, но можно так считать. Я на дежурстве, мне было по пути… Я сейчас принесу: оставила в машине. Свон подорвалась и через пять минут вернулась с коробкой, чтобы положить ее под нарядную высокую ель, занимающую угол у камина. Там уже ждали утра и распаковки несколько ярких свертков. – Ты могла бы отдать лично. Завтра. – Да, но он любит находить под елкой. Ты не возражаешь? Регина пожала плечами. А смысл возражать? Какая-то непонятная для нее связь установилась между ее сыном и этой женщиной с самого начала их общения. Нужно было сразу пресечь, но глаза Генри не позволили ей этого сделать… Временами она жалела об этом своем решении. – Мне нужно еще патрулировать улицы. Ложись спать. Хорошо? – Эмма замялась в дверях гостиной. – Если обещаешь больше подобным образом не вламываться в мой дом, то лягу, а то как-то… – Закрывай дверь. И счастливого Рождества, Регина. Шериф ушла, а Миллс еще не могла заставить себя пошевелить ни одним мускулом. Счастливого, как же!.. Регина перевернула фотокарточку и взглянула на изображение. Он. Единственное фото, что сохранилось из прошлого. Черты, которые она вызывала в памяти почти каждую ночь, морщинки у глаз, которые знала все до единой, смеющиеся яркие голубые глаза и мальчишеская улыбка. Несмотря на то, что прошло уже восемь лет с того самого Сочельника, каждый год в канун Рождества, когда все вокруг светилось огнями радости и счастья, когда были съедены подобающие яства, зажжены и потушены свечи, ей было паршиво. Иногда так паршиво, что даже алкоголь не помогал и казалось, ей не пережить следующий день. Где только брались эти горячие, действительно горячие слезы, что никак не унимались, если она не давила их в себе? Сейчас, когда утих звон рождественских бокалов и колоколов церкви, она чувствовала себя стекляшкой, брошенной и разбитой о каменный пол, растоптанной множеством ног, так что осталась лишь колючая белая пыль. И ничего прежнего. Ее жизнь дважды разорвана на части, расчерчена красными линиями пожаров, в которых сгорело старое, и обелена пеплом, из-под которого так и не проросло ничего нового… Дважды у нее отобрали самых дорогих людей, дважды разрушили ее саму. Но лишь один раз она взрастила в себе ненависть. Второго удара она просто не выдержала, умерла с ним... Игла засела в ее сердце и причиняла нестерпимую боль, начиная колоть с большей силой к светлому празднику, который для Миллс навсегда перестал быть светлым. Но каждый раз она напоминала себе, что у нее есть человек, ради которого стоит жить, – ее сын – вытирала слезы и прекращала плакать… 25 декабря 2008 года, 14.26, Сторибрук Ей казалось, что она наблюдает картинку, сошедшую со страниц какой-то книги сказок о волшебстве, рыцарях, принцессах, где добро всегда побеждает зло и смеется, смеется, смеется… Радостный, довольный визг и хохот привлекли внимание женщины, и она застыла поодаль, не моргая и вглядываясь. В мэрском саду хохотали хозяйка с сыном. Они бросались снегом, отплевывались, отряхивались и снова обстреливали друг друга снежками. Чуть дальше стоял недоделанный снеговик. Генри бегал вокруг и пытался обыграть мать, детская находчивость и подвижность помогала ему в этом. Но Регина… Регина смеялась звонко и зазывно. Ее черные волосы то и дело падали на лицо. Она не отставала от своего ребенка и раз за разом обстреливала мальчика. Никакого намека на расстройство или горе: ничего, что напоминало бы о вчерашних полуночных слезах Миллс, не было в ее облике. Она выглядела абсолютно счастливой и сосредоточенной на игре. А Свон ненароком вспомнила теплое тело, что прижималось к ней меньше суток назад, и от этого защемило в груди. Вспомнила ее шелковистые волосы, которые хотелось расчесывать пальцами еще и еще, влажное женское дыхание на своей шее, слегка щекочущее кожу, внезапную нежность, что заполнила ее до краев и требовала выхода в прикосновениях, словах, действиях… Солнце слепило, снег блестел, глаза заслезились, и Эмма вынуждена была моргнуть. В этот момент ее заметил Генри: – Эмма! С Рождеством! Ей ничего не оставалось, как перейти улицу и остановится у калитки. Генри подбежал и отворил ее для крестной матери, на ходу врезаясь в Свон и крепко обнимая. – Эй, эй! Полегче, пацан! Ты меня так с ног собьешь, – она улыбнулась и потрепала мальчика по голове. Она его крестная мать. И это каждый раз разрывало ей сердце, хотя давно следовало смириться, она должна быть благодарна судьбе за то, что имеет. – Счастливого Рождества, Эмма! – И тебе счастливого Рождества, Генри! И тебе, Регина, счастливого Рождества, – уже тише и неуверенней произнесла Свон, разглядывая женщину вблизи. Ничего. Ну разве что слегка глаза опухли, но она умело замаскировала это макияжем. – Взаимно, – прозвучало сухо и отчужденно. Будто стена, что была между ними, несмотря на Генри, разрослась за эти двенадцать часов вширь до неимоверных размеров. – Эмма, как ты провела сочельник? К тебе приходил Санта? – Генри не замечал повисшего отчуждения и неприязни между матерью и крестной. – Я была вчера на дежурстве, но… – она подняла глаза на Регину. – В Новый год у меня свободный вечер, и я подумала, может, вы придете ко мне в гости? – Ты не встречаешь праздники со своим пиратом? На тебя не похоже, Свон, – Миллс смерила ее взглядом. – Я… – А, может, стоило бы все-таки с этим Джонсом или как его? Говорят, как встретишь, так и проведешь. Возможно, это твой шанс… Эмма оценила. Когда хотела, Регина была жутко неприятной. Равно как и в том случае, когда хотела быть приятной. Да, ей бы сидеть с Киллианом. Отношения с ним были в разы лучше, чем с предыдущим ее бойфрендом Августом Бутом, в разы дольше, чем с предыдущим шерифом этого города Грэмом Гумбертом, и в разы счастливее, чем с ее первой любовью Нилом Кесседи. Сидеть под елкой и пить вино, в полночь посмотреть салют, а потом заняться с ним крышесносным сексом, который всегда был немного на грани безумия, немного на грани боли, немного на грани щекотки от его щетины, особенно... особенно, когда его голова оказывалась между ее ног, но… Но не хотелось сейчас этого. Хотелось согреть эту ледяную королеву, которой стала Регина, чтобы сердце ее оттаяло. Хотелось выплеснуть всю накопленную по отношению к ней нежность, что не уменьшалась, а, наоборот, нарастала, словно снежный ком. Хотелось такого же отношения в ответ. – Мам, ну пожалуйста, можно, мы пойдем? – стоящий между двух женщин Генри, одна из которых была сердитой, а вторая исполнена решимости получить желаемое, обратил наконец на себя их внимание. – Нет, Генри, – Миллс ласково привлекла его к себе. – Эмме нужно встретить Новый год с любимым и дорогим человеком… – И это ты, – перебила ее блондинка, глядя прямо в карие глаза женщины. – Это ты, Генри, – поправила себя она и посмотрела на общего сына. 5 мая 2010 года, 23.15 вечера, Нью-Йорк, 116 East 27th Street (между S Park Avenue и Lexington Avenue) – Лонг-Айленд, – Регина сделала заказ улыбчивому молодому бармену и удобнее устроилась на стуле. Умелые руки бармена принялись за бутылки и шейкер, смешивая коктейль. Женщина повернулась в сторону небольшого оркестра на плохо освещенной сцене. Ее внимание привлек черный рояль, что стоял в центре сцены и блестел открытой крышкой. «Jazz Standard» нравился ей небольшим размером самого помещения и хорошей музыкой в любой день недели, когда бы она ни попала в Нью-Йорк. А по делам Голда Миллс приезжала сюда не реже, чем раз в два-три месяца. Ей подали напиток, и женщина отвлеклась от разглядывания интерьера на лимонный вкус, что в сочетании со смесью алкоголя оставлял на языке приятное жжение и кислинку. Да, она любила этот коктейль. Пары бокалов хватало, чтобы расслабиться и погрузиться в атмосферу джаза после изматывающих переговоров, контрактов, писем, официальных улыбок и руководства городом, что преследовали ее днями и ночами. Здесь она и проводила свои Нью-Йоркские вечера. Хотя публика была самая разная, контингент по большей части – мужчины от тридцати до шестидесяти. Она любила слушать разговоры посетителей о своих и чужих женщинах, о том, как они занимаются сексом, о детях, чужих проблемах на работе… Какие-то мелочи, волнующие людей: сын получил очередную двойку, сорвалась крупная сделка, у любовницы проблемы по гинекологии, а он виноват, жена истерит из-за порванных чулок, а вчера он смог три раза за ночь – просто брутальные мужские разговоры. Все это отвлекало от ее собственных мыслей. На столиках уже зажгли свечи, красные стулья, обитые в тон стен зала, заняли посетители. Каждый пришел, как и она, отдыхать: найти компанию на один вечер или выпить и уйти домой. Что скрывать: Регина тоже иногда позволяла себе завязать здесь знакомство на один вечер. Конечно, встречались и устрашающего вида мужчины, у которых, казалось, за пазухой припрятан нож – с такими она не связывалась. Но были и приятные молодые и не очень молодые люди, что желали с ней потанцевать и угостить выпивкой. Она танцевала и пила. Она свободная женщина. И, да, иногда это заканчивалось у нее или у него в номере бурным или не особенно бурным сексом. Алкоголь позволял частично стереть из памяти совсем никудышных партнеров, а если ей нравилось, то следующий вечер ее командировки начинался с улыбки в адрес знакомого незнакомца. Сегодня второй вечер ее пребывания в этом мегаполисе, столь отличном от уже привычного Сторибрука. Вчера Регина уснула в номере, даже не поужинав: слишком многое пришлось успеть за коротких четыре часа. Но завтра встреча назначена на два пополудни, значит, она может себе позволить хорошо расслабится сейчас, ночью и даже немного утром. Возле нее на барные стулья уселись какой-то толстяк и его лысый приятель. Заказав текилу, толстяк принялся довольно громко пересказывать сплетни. Миллс вполуха слушала их разговор. Речь шла о женщине. – Но она-таки вышла за него замуж, представляешь?! Он же какой-то фермер и брат-близнец ее бывшего хахаля! – в запале толстяк опустошил рюмку. – Он уже давно не фермер, перестань… – Уилл, не бывает бывших фермеров, бывших воров, бывших любовников, ты же знаешь… – Знаю, ну и что с того? Ну сделала принцесса себе принца из пастуха… – лысый жестом попросил бармена повторить. – Видел бы это ее отец! Кинг убил бы к чертовой матери обоих! Регина среагировала на знакомое имя и повернула голову, но собеседники по-прежнему были увлечены друг другом и предметом беседы. – Кинг, кажется, приложил руку к тому, чтобы не стало Джеймса, вот девочка и утешается Дэвидом… Да и сам он уже лет десять лежит в могиле, и труп разложился, а она уж давно самостоятельная. Вон как все организовала, такие бабки в руках крутила после отца и такие дела… А как теперь ее фамилия будет? – Нолан. Мэри-Маргарет Нолан. – Невозможно. Звон бьющегося стекла и короткое слово, произнесенное четко и громко за их спинами женским голосом, заставило мужчин обернуться. – Простите? – лицо толстяка было почти полностью скрыто густой каштановой бородой, а маленькие глазки пьяненько сверкали в приглушенном свете зала. Мужчина повернулся к ней всем корпусом. – Все нормально с вами? – второй мужчина участливо взглянул на нее. Вероятно, принял ее за напившуюся вдребезги проститутку. Регина сжала кулаки так, что побелели пальцы. Лысый заметил это и осторожно встал со своего стула. – Вы сейчас обсуждали Мэри-Маргарет Бланшар? Мне не послышалось? – Да, ее. – И вы сказали, что ее отца звали Леопольд Кинг? – Так точно, мисс. Регина была настолько шокирована, что забыла не только о приличиях, но и вообще обо всем вокруг: музыка перестала звучать, разговоры и гул стихли, остались два незнакомца с ненавистным именем на устах и она. Она будто в момент протрезвела, но вокруг в то же время все затуманилось, и причиной тому был не алкоголь. Десять лет! Десять счастливых лет она не слышала этого имени. И сейчас оказывается, что эта сучка благополучно продолжает жить, вышла замуж, но более того, ее отцом был Леопольд Кинг… – Милочка, вам нехорошо? – толстяк взял ее за тонкую кисть и усадил обратно на высокий стул. Теперь внимание этих двух мужчин было сосредоточено на ней. – Вы ее хорошо знаете? – Миллс, проигнорировав участливый вопрос, задала свой. – Я? Кого? Бланшар? Нет, не знаю совершенно… Так... понаслышке от друга знаю, кем она является и чем зарабатывает… – Убийствами, – твердо произнесла Регина, глядя прямо в водянистые глаза мужчине. – Да, именно так, – он наконец отпустил ее ладонь и, почему-то смутившись, отвел взгляд. Но теперь уже женщина резко схватила его за руку. – Вы знаете… Знаете, кого можно попросить? – мужчина снова взглянул на нее, но быстро отвернулся, сосредоточившись на рюмке текилы и забрав свою ладонь. – Вы знаете, – Миллс уже не сомневалась. Толстяк опешил. Хорошо, что его напарник отвлекся сейчас и не слышал их разговора. – Милочка, я бы не совето… – Я не прошу совета. Я прошу назвать сумму. 6 мая 2010 года, 2.33 утра, Нью-Йорк – Клянусь тебе, она была так похожа на фото, что ты показывал мне тогда! – Ты вообще в своем уме?! Какое… похожа?! Сколько ты выпил? – Послушай, она была очень убедительна... Ты бы тоже не устоял... – Нет, это ты послушай! Я давно завязал, и ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой! И теперь ты дал ей номер моего пейджера и карты? Ты совсем рехнулся, идиот?! – Не кипятись! Может, дамочка офигеет от суммы и поймет, что такое ей не по карману и не по нутру, она такое болтала… – Что болтала? – Ну что-то типа… Погоди, вспомню… «Хочу, чтоб ее сердце рассыпалось пеплом в моих руках». Может, она того? – Может, ты сам того? Может, тебя пора связать и в… – звуковой сигнал отвлек собеседника на том конце провода. – Что там пищит? Это твой пейджер? – Джон, какую сумму ты ей назвал? – Она перевела деньги? – в трубке послышалось искреннее удивление. – И кто это? На несколько секунд повисло молчание, не нарушаемое даже шипением мобильной связи. – Злая Королева.