Проклятое зеркало

***

Мартина грациозно вышагивала по лестнице, и Ксабьяни мысленно боготворил обтянутые розовым атласом черты её хрупкого стана. Она улыбалась томно, монохромно и лживо; он знал, что она всё врёт, но каждая её пропитанная этой надменной ненатуральностью клеточка заставляла его задерживать дыхание от детского наивного восторга. - Я не знал, стоит ли мне приходить. - Очень славно, что пришёл; Даниэла говорит, что мне не стоит оставаться одной после… после случившегося. Мартина говорила тихо, слегка закусывая губу и теребя подол юбки. Ксабьяни пытливо выписывал пируэты жадным взглядом по аскетично выпирающим костяшкам, желая вцепиться ей до посинения и выбить всё это ледяное беспристрастие из её глупой улыбки. Он знал её маленькой девочкой: она была подобна урагану, буре, взрыву, вулкану - унять её бесконечную энергию было не под силу ни единому человеку, и она могла целыми днями носиться с весёлыми восторженными возгласами. Он, не блещущий здоровьем, преследовал её повсюду, и все вокруг в шутку называли его её телохранителем. Она видела ту нежность и благоговение, с которым Ксабьяни относился к ней, но её это боле забавило, нежели привлекало хотя бы наравне с дикостью её повседневного бытия. Потом, на рубеже четырнадцати лет, отец её решил, что подобному необходимо прекратиться: с тех пор Ксабьни вперила полные печали глаза в её идеально сложенные лопатки, когда она, как истинная леди, феерично скользила тонкими пальчиками по фортепиано. Гулять она выходила исключительно по вечерам, при том в сопровождении компаньонки; она радушно улыбалась кучке поклонников, но было в ней что-то новое. Что-то, что он не мог увидеть, но чувствовал столь остро, что это разило его почти на прокостном уровне - она вся пропиталась теперь дорогими духами, была облачена в дорогие одежды и дышала чем-то, что колебалось с ним не на одной волне. В возрасте семнадцати лет, она, с блеском окончившая школу, отправилась на обучение в Кембридж и была возвращена на родину неожиданным сообщением отца: «Никому не доверяй. Он придёт за тобой». Испуганная, она была спустя полчаса разбужена звонком горничной, которая на ломаном испанском сквозь захлёстывающие рыдания рассказала, что Алехандро Стоессель пришёл домой с многочисленными ножевыми и огнестрельными ранениями и скончался ранее, чем она успела позвонить в скорую. Наслежица многомиллионной империи отца, ещё совсем юная и уже столь сильно поломаная, Мартина вернулась ещё более незнакомой Ксабьяни; на похоронах она держалась стойко, но его пугала зияющая пустота в антраците зрачка - ему и впрямь казалось, что она абсолютно ничего не чувствует. Она вежливо улыбалась прошедшим, благодарила их за уделённое время и безропотно отвечала на их вопросы. Все его попытки поговорить вдребезги разбивались о её прямую спину и высеченные сталью «я ещё не готова». Моментами он думал, что она никогда не будет готова. Но время сделала своё и, выйдя из оцепенения, она сама вышла на связь. Ксабьяни было больно - он хотел видеть в ней ту маленькую девочку с бесенятами в глазах или, на крайний случай, ту добрую девушку, которой он видел её в последний раз перед случившимся. Но она не была такой; она была фальшивой, слишком спокойной и категорически бесчувственной. В каждом её слове, жесте, действии было столько лжи, что он захлёбывался ей. (но в Мартине он захлёбывался больше) - Мартина, ты сказала, что тебе что-то нужно. - Я приняла решение, Ксабьяни. Решение, которое ты, с огромной вероятностью, посчитаешь сумасшедшим, но! Я уверена в себе, и я нуждаюсь в твоей помощи. - Ты ведь знаешь, что я всегда рядом. - Я хочу нанять детектива для поиска убийцы моего отца. Нет, постой, не кивай так! Полиция кормит меня завтраками; само собой, что им нет дела до смерти моего отца - они не берут моих денег, но они не хотят усердно работать за зарплату. Но я не могу оставить это так. Я не должна. Мне нужен человек, который не остановится не перед чем, а я, само собой, заплачу ему столько, сколько он попросит. - Мартина. Мартина, ты больна; тебя лихорадит. Ты ведь говорила, что ты оставишь это; говорила, что наймёшь охрану и будешь держаться подальше о всего этого - и что я слышу? Я обещал, что я тебя сохраню, - он осёкся. - Я обещал это. - Ксабьяни, - от её прикосновений у него снесло крышу. - Я обещаю, что если я буду знать, что кто-то занимается этим, я не буду лезть туда больше. Я буду здесь; и, если так тебе будет угодно, то под твоим чутким надзором. Ксабьяни ощутил, как кости плавятся от её дыхания, и руки дрожат мурашками по коже от близости. - Я знаю одного человека. Он знает своё дело, - он краем глаза заметил довольное лицо подруги, - и я делаю это только с условием, что ты не будешь принимать никакого участия в расследовании. Мартина для приличия хлопнула в ладоши и упорхала к двери, в которую кто-то настойчиво звонил.

***

- Хорхе Бланко, - он говорил холодно и сдержанно, не одарив даже взглядом протянутую для знакомства руку Мартины. - Мартина Стоессель. Вы детектив? Хорхе резко улыбнулся; было в этом что-то дьявольское, и Стоессель передёрнуло. Глаза его были скрыты под козырьком, но она уже заранее предвкушала, что в них плещется Ад. Голос его был пропитан самодовольством и жестокой ухмылкой. - Я человек, который умеет видеть; думаю, Вам есть что мне сказать, он вальяжно сел в кресло напротив камина. - Я слушаю. - Моего отца, Алехандро, убили месяц назад. Сейчас, когда я отошла от шока, я поняла, что я хочу знать, кто повинен в его смерти. Само собой, я гарантирую Вам оплату в размере, в котором вы скажете и… - О нет, - он дыряво-айсбергов усмехнулся. - Мне не нужны Ваши деньги - поверьте, у меня их есть в неограниченном количестве. Я работаю… иначе. Я любознательный человек, мисс Стоессель; и по своей сути я должен для полного удовлетворения знать больше других. Вижу, вы запутались, милая. Проще говоря, за всю свою работу я прошу Вас рассказывать мне. - Что? - Всё, что придёт Вам в голову. Детство, боль, счастье, книги, путешествия. - Я вынуждена заметить, что это весьма странно. - Таковы мои условия. - В таком случае, я согласна. Можем ли мы перейти на «ты»? - Не спешите приближаться, - он снял головной убор, и Мартину выморозило до тошноты. По его каштановой радужке разверзлась преисподняя.