Проклятое зеркало

***

Мартина была в бешенстве; Ксабьяни читал это по её навьюченным адским пламенем глазам. Каждая её клеточка была наэлектризована злостью, и он не решался подойти ближе - видел, с какой агрессивной сосредоточенностью, будто бы в оцепенении, буравила она китайский фарфор, снуя беспорядочным взором от одной вазе к другой, словно в невыносимом желании разбить их все разом. - Тини. - Я никому не позволю так обращаться с собой. Он никто. Он работает на меня! Он... - Ты можешь объяснить мне, что произошло за те три часа, что меня не было? Господи, да перестань барабанить пальцами по стене, ты ведь знаешь, как меня это бесит! - Бесит?! Бесит, Ксабьяни?! А меня бесит, что ты имеешь наглость перебивать меня, когда я в высшей степени зла. Нет, я не зла, я просто... меня разрывает от ненависти к этому человеку! Ты знаешь, что он сказал мне сегодня утром, когда пришёл за документами? "Это платье не идёт Вам". Ты только представь себе, что он о себе мнит, этот хам, этот... - Мартина! - Ксабьяни впился ей пальцами в плечи и несколько раз потряс, прежде чем она обессиленно упала на диван. - Теперь я собираюсь принести тебе крепкий чай с тремя ложками сахара, и ты, окончательно успокоившись, сможешь, наконец, рассказать мне, в чём, собственно, проблема. - Никакого сахара в моём чае! Неужели ты хочешь, чтобы я растолстела, и этот грубиян имел удовольствие замечать, что вся моя одежда не идёт мне? - Тебе необходимо успокоиться, и, нравится тебе это или нет, я буду делать то, что я считаю нужным, а ты будешь меня слушаться. И ты будешь, не пытайся в очередной раз состроить глазки; сделаешь то, что скажу я. Мартину слегка передёрнуло; за всё время их знакомства он никогда не был с ней строг, и властное его начало, как мужчины, прошло мимо неё, а потому жёсткость, с которой он проговорил это, была настоящим откровением. Всю свою жизнь она считала его данностью. Она считала его тем, кто будет безропотно следовать за ней на любые вершины, которые её сумасшедшим амбициям вздумается покорить, и потому, когда он отказался ехать с ней в Англию, она посчитала это ножом в спину - сама мысль о том, что он мог оставить её ради чего-либо казалась ей пугающе унизительной. Он обещал ей, что всегда будет её другом. Но разве он им был, когда она была совершенно одна в университете? Мартина знала, что друзья ей не нужны - не нужны, потому что все свои начала она заключала только в своей хрупкой натуре, а всё время, которым она располагала, приоритетно и размеренно тратила только на себя - потому что была непоколебимо уверена, что, в любом случае, она никогда не вольётся ни в один коллектив по причине ограниченности кругозора тем, кто уделяет чересчур много времени межличностных отношениям вместо того чтобы заняться собой - к таким людям у неё висок внутри пренебрежительное непонимание. И всё же - присутствие Ксабьяни рядом было для неё приятным бонусом. Он готов был ради неё на всё, и это было весьма неплохо для неё - вначале мятежной и необузданной, а потом - заиндевевшей во льдах аристократичной претенциозности. Она, конечно, о его чувствах знала, но интереса к ним не проявляла, потому что чувства всегда казались ей чем-то слишком просты для её искусно вышитой манерами и витиеватой сути. Когда она снова вернулась и увидела его - он встречал её в аэропорту - под ложечкой что-то засосало. Словно какой-то мерзкий червь присосался к ней изнутри и начал питаться её безупречным льдом и желчью, взамен отдавая ей какую-то рафинированно-пафосную меланхолию, и она позволила себе прикоснуться своей щекой к его, и ощущение того, как Ксабьяни передёрнуло в этот момент дало понять, что он не забыл. И - что куда хуже - она тоже помнит. Не любовь, но - детская привязанность и тонкая стальная (в одиозе её личности) нежность ко всем, кто обожал и преклонялся перед ней столь сильно. Вернее, к избранным. Ещё вернее - к Ксабьяни. Она даже не могла назвать это влюблённостью; не было никаких "с ним я лучше", напротив - непередаваемая лёгкость бытия словно становилась реальностью рядом с ним. Молчание не душило; расставляло все точки над "i". Прикосновения его не сводили с ума, но заставляли её глаза не заплывать поволокой спеси и видеть яснее, чётче. Он был как её ангел-хранитель, как немой спутник, к которому она могла обратиться в любую минуту. Мартина вспомнила, как покойный отец вверял Ксабьяни свою любимицу и брал обещание, что, когда сам он не в состоянии будет защитить её, тот должен будет. И Понсе де Леон улыбался и обещал; обещал, что всегда будет рядом с ней, точно так же, как и сам Алехандро. - И где же ты теперь, папа? А ещё грызло изнутри ощущение, что Ксабьяни тоже не сможет защитить её сейчас. Только не от самой себя. Только не от Ада, в котором она погрязла. В дверь позвонили, и Мартина, кидая броский взгляд на свой силуэт в зеркале, удивлённо выгнула бровь. Платье ей и впрямь не шло.

***

- Вы чем-то озадачены, Мартина, - голос Хорхе резал ей лезвием по барабанным перепонкам сквозь разящую тишину гостиной. В камине приветливо полыхал огонь, и Бланко явно был куда более расположен к мирному разговору, чем утром. И всё же рядом с ним она чувствовала страх; не явный, живой и раздирающий на куски, а скрытый, внутренний, медленно пожирающий и вытягивающий её силы. - Выглядите неважно. Вы не больны? У неё не хватало воздуха, чтобы ответить. - Я думаю, что это не касается Вас, хотя я предельно польщена беспокойством. Полагаю, Вы пришли по делу, а не... ухаживать за мной. - О, думаю ухаживать за Вами абсолютно точно не входит в спектр моих обязанностей. И Вы правы - я пришёл задать несколько вопросов об Алехандро. На сколько примерно Вы оцениваете количество предприятий, которые принадлежали ему? - Это очень простой вопрос, учитывая то, что теперь я владею ими. Их семь. - Я имею в виду те, о которых неизвестно публичности; те, которые никогда не подвергались огласке. Не делайте такие глаза - неужели Вы думаете, что всё так прозрачно, как рассказывается в фильмах? Вашего отца убили, и... - Спасибо, что потрудились напомнить, а то я начала, было, забывать, отчего мы здесь собрались. Увы, я не имею представления ни о какой собственности моего отца, кроме той, которая принадлежит мне. - В таком случае, количество моих вопросов резко сокращается, вплоть до одного: как давно Вы видели своего брата? - Вы, должно быть, что-то путаете. У моего отца не было детей, кроме меня. - У Вашего отца, помимо Вас, был ещё, по крайней мере, один ребёнок. И если об этом Вам тоже неизвестно, то у меня возникают сомнения, действительно ли Вы были дочерью Алехандро. В Мартине закипала злость, но единственная вещь, которую она точно знала - что победить в этой битве возможно только сохраняя спокойствие. - Я попробую поговорить с родственниками и узнать о брате. А теперь, с Вашего позволения, уже поздно; у меня разразилась страшная мигрень, и если я сейчас же не приму таблетку и не прилягу, то мой жених, - она почти не акцентировала своё внимание на этом слове, прежде чем сама со стыдом не осознала, что сказала это непроизвольно, - будет недоволен. - Давно ли Вас мучают мигрени? - С самого детства. - Полагаю, это наследственное? И у Вашего отца были таблетки от неё, верно? - Всё верно, но откуда Вы знаете? - Просто догадка. Не могли бы Вы одолжить мне эти таблетки? - Пожалуйста. И спокойной... До свидания. - Спокойной ночи, Мартина. Мартина громко выдохнула, когда за ним хлопнула дверь. За окном безлунная ночь шептала ей порывами северо-западного ещё одну загадку.