Проклятое зеркало

***

От идеальной осанки ломило спину и тошнило; Мартина ловила носом душный воздух, и от него хотелось выплюнуть горечь, доносившуюся с океана. Закат расцветал павлиньим хвостом на горизонте, и она с замиранием сердца ожидала прихода Ксабьяни. (Хорхе) Он звучал предельно взволнованным по телефону, и какофония налетающих друг на друга звуков смешивалась в один непонятный шорох, от которого Мартине было почти физически некомфортно, и посему она сочла наилучшей идеей пригласить его к себе. Он был неуклюжим и порой занудливым всю её жизнь. Он слепо повиновался каждой её команде, и она хохотала до звона в ушах от одной мысли, что это смуглый нескладный мальчик пойдёт за ней повсюду. Она знала, что хохот её врезался ему остриями кинжалов промеж лопаток, и хохотала пуще прежнего - ей нравилось видеть, как осколки смеха впиваются ему в надкостницу и дробят до хруста рёбра, разрывая стремительно бегущим Северно Ледовитым ему альвеолы. Он не видео её насквозь - никто не видел - но в нём это даже заводило, подначивало. Ей нравилось играть с ним по её правилам, потому что как бы умён и находчив он не был на самом деле - он бы никогда, ни при каких обстоятельствах не позволил себе подвергнуть сомнению её всеобъемлющее величие. Он знал, что она могла самоутверждаться за счёт кого угодно во всём мире (хотя это самоутверждение ей было не нужно вовсе); и хотя быть простофилей ему отнюдь не импонировало, он готов был проиграть тысячу битв, лишь бы иметь возможность смотреть на неё - маленькую, хрупкую, властную и бессердечную. Он знал, что войну выиграет. И Мартина знала это тоже. Когда она вернулась, раздробленная печальными известиями и немало обеспокоенная последним сообщением отца, и возобновила отношения с Ксабьяни... Он показался ей порой излишне мятежным; чересчур горящим и - диссонанс - холодным. Мартина любила диссонансы, и вне вспыхнуло пламя. Она больше не хотела его боли; не хотела, чтобы он изнеможенно глядел ей в глаза и просил её сказать хоть слово, а она бы безумно, с равнодушием палача, смеялась и томила его безответностью своей личной тайны. Ксабьяни знал, что разгадал, и Мартину пугало это до озябших лёгких. Она отныне хотела, чтобы он играл в игру по своим правилам. Чтобы она могла поддаться и выиграть - но на этот раз честно, потому что игра была бы уже не её. Проблема была лишь в том, что в чём заключался бы выигрыш - Мартина не могла даже предположить. - Тини, - голос мягкий, звучный - с тупой глубиной и отзвуком мёда; он всегда казался ей приторным, но в этот момент - капелью. И она улыбнулась весеннему теплу глубоко внутри себя. - Как ты себя чувствуешь? Ты бледная, всё ли в порядке? Детектив приходил? Он снова позволил себе колкость? Я пришёл... - Я вижу, - она сама не заметила, как его докучающие вопросы вдарили ей по вискам раздражением, и она нервно застучала костяшками по собственному колену. - Полагаю, ты в очередной раз не в настроении, - он отрешенно отшатнулся, и Мартине это крайне не понравилось, поэтому жилось выдавить очередную из арсенала фальшивых улыбок, к которым Понсе де Леон давно уже привык. - Все в порядке. Я немного... смущена твоим дневным звонком. Не помню, чтобы у тебя наблюдались проблемы с дикцией. Что так волнует тебя, дорогой? - она осеклась на слове "дорогой", когда заметила, как в глазах его метнулись искры. Его чувствительность порой вызывала у неё - девушки, считающей, что человек достоин уважения в том лишь случае, если он умеет абсолютно абстрагироваться от своих эмоций - пренебрежение, местами переходящее в отвращение. Она не понимала, как он способен чувствовать к ней то, что чувствует. Знала, что его чувств бы, определённо, хватило на двоих. - Я пришёл сюда не просто так. Я обещал твоему отцу, что посвящу тебе каждую минуту своего существа. Я знаю, Мартина, что глубоко в душе кроется обида - ты считаешь, что я предал тебя, не поехав в Англию, но правда в том, что я остался здесь для того, чтобы когда ты приедешь... ты увидела, что я построил. Построил всё это для тебя и... нашей семьи. - И говоря "нашей семьи" ты подразумеваешь?.. - Тебя, меня и наших будущих детей. Мартина Стоессель, согласна ли ты стать моей женой? Мартина холодом обрисовала кольцо с бриллиантовым паве и гордо высеченным на платиновом корешке "Harry Winston". - Да. И в этот момент она точно знала, что Ксабьяни никогда не выиграет.

***

- Великолепное кольцо. Рискну предположить, что имею честь поздравить Вас с помолвкой, - Хорхе облизывал взглядом фарфоровую тонкость её рук, затем неспешно, с размеренной внимательностью хищника, переводя томный взгляд на остро выпирающие ключицы так, что Мартине хотелось потонуть в каком-нибудь безразмерном мешке больше, чем сидеть здесь в идеально сидящем платье "Valentino" под обстрелом его недвусмысленных взоров. От его близости у неё сводило судорогой зубы. - Благодарю Вас, но я едва ли хотела, чтобы Вы пришли сюда сказать мне только это. - Что ж, если Вас не устраивает, что всё моё внимание было обращено исключительно на кольцо... - он нагло хохотнул. - Вы тоже великолепны, Мартина. - Вы нахал и лицемер, раз позволяете себе делать такие откровенные комплименты помолвленной девушке. - А разве Вам не нравится? - она почти поёжилась от наигранной искренности в его вопросе. - Разве не это Вам нравится? Мартина вздрогнула, словно всю комнату моментом пробрало леденящим холодом. Её прежде навьюченные и вышитые недоступностью глаза на секунду сомкнулись, и тишину гостиной нарушал только настойчиво впитывающийся в слизистую Хорхе цветочный аромат её духов и повисшая немая тревога на кончиках её пальцев. - Вы, вероятно, пришли сообщить мне нечто важное, - она вновь распахнула глаза, и он, к собственному приятному удивлению, обнаружил в них прежнюю бетонную рафинированность. Усмехнулся ядовито, но с некоторым почтением, которое она - он точно знал - услышала - потому что не ожидал от на первый взгляд заурядной девочки аристократических кровей такой стойкости. Она напомнила ему Оловянного Солдатика. Он улыбнулся, вспомнив, что случилось с тем, когда он попал в огонь.