Проклятое зеркало

***

Мартина в иронии, в сарказме - азартным наигранным ангелом отвесила Ксабьяни пощёчину в самых искренне женских чувствах. Она не была подвластна стереотипам о горячности женщин; в равной мере опровергала все из имеющихся, спокойно обходясь в самые отчаянные времена за имением единственного "крепкого плеча" - своего. Ксабьяни, само собой разумеется, никогда бы не позволил себе сделать нечто поперёк её воле: он лишь угождал, дарил подарки и хлопотал о грядущей свадьбе, а Мартине хотелось раззадорить в нём бесов, вступить с ним в жгучий танец спора, - словом, выпарить нарочито, исключительно в акцентуациях ситуации огненным темпераментом транквилизаторы вечной умиротворённости. Мартина была выпотрошена и скомкана известиями о Руджеро; она сшивалась в узел и погибала изнутри каждой клеточкой, вновь и вновь вспоминая каждое мгновение беззаботной юности рядом с ним. Хорошие воспоминания сменялись плохими, но даже этого не меняло ровным счётом ничего - рядом не было никого, кому она могла бы рассказать о внутренних катаклизмах; Хорхе не было тоже. Он бесцеремонно и в высшей степени оскорбительно для её достоинства выдворил её, вырывающую тонкие запястья из властных мужских рук в рамочной экспозиции молниеносных оскорблений, из комнаты, прочь от Руджеро - и, вычурно-рафинированно: - Ваша безопасность выше, чем глупые детские обиды, - махнул водителю и скрылся во мраке комнаты две недели назад, и всё это время Мартину грела лишь мысль о всеобъемлющей к нему ненависти. Она часто вечерами мечтала, как он, самолюбивый и едко улыбающийся ей в альвеольные грозди, откроет дверь, а она ему, - гордо, с расстановкой и ледяным пафосом в огранке торжествующего стремления выиграть у него во всех возможных играх: - Идите прочь, - а он не уйдёт, и именно это всегда будет отличать его от Ксабьяни. Мартина, как от ожога, в панике отдёрнула от Понсе де Леона руку, потирая тыльную сторону ладони и хищником выпытывая из омута глаз хоть одну искру, но он оставался неподкупно спокоен: - Неужто ты больше меня не любишь? - внезапно она обиженно, по-девичьи глупо развернулась к нему спиной, опустив наполняющиеся слезами глаза. - Неужели совсем не понимаешь, чего я хочу? - ей в тот момент казалось, что она межлопаточными видит зарождающееся в антраците зрачка недоумение жениха. - Как можешь ты спокойно вести свой бизнес, проводить встречи, готовиться к свадьбе - когда я так безутешно несчастна и одинока? Ты больше не смотришь на меня с тем восхищением и благоговением, как раньше; скажи, Ксабьяни, ты разлюбил меня? - ядовито, в аорту - последняя капля, чтобы он пал к её ногам, а она рассмеялась - и пошла дальше. - Что ты говоришь, Тини? Скажи мне, разве ты обезумела? Как я могу не любить тебя, когда ты всё, чем я живу, всё, чем я дышу и всё, ради чего я хочу идти дальше? Ты... - Довольно, - Мартина едва сдержалась от того, чтобы зевнуть; ей адски хотелось сбежать. - Довольно лжи. Лучше уходи, пока всё это не кончилось чем-то более масштабным. Уходи, Ксабьяни. Ну же, оставь меня. И он оставил, тихо притворив за собой дверь. На часах был полдень, и Мартина изнывала от жажды.

***

Хорхе пришёл в тринадцать минут двенадцатого, за окном клубилась густая темнота. Вальяжно расположился на белом кресле и сверлил дотошно-пристрастным взглядом Мартину, изредка поглядывая на часы. - Вы ничего не объяснили мне, Хорхе. Прошу заметить, что произошедшее в высшей степени непростительно, и я твёрдо намереваюсь... - Бросьте, Мартина. Вы прекрасная женщина и актриса, но ни к чему дурить меня - я всё вижу, и голос Ваш предательски дрожит - вот что действительно в высшей степени непростительно. - Зачем Вы пришли? Поучать меня и журить как маленькую девочку? Увольте, Хорхе, у меня есть мужчина, который имеет право так со мной разговаривать, но... - Мужчина? - всегда до отвращения галантный и воспитанный, Хорхе перебивал её второй раз за вечер, и Мартине чудилось, словно в голосе его зародилась неприятная фальшивая нота, которой играли чувства. - Мартина, при всём уважении, разве может этот мальчик называться мужчиной рядом с такой женщиной? Мартина ненавидела его способность говорить вещи, которые выколачивали у неё из сухожилий и сосудов недостаточность кислорода; ненавидела, когда у неё лава подкатывала к нёбному перешейку и прожигала ей гланды и миндалины. Она чувствовала себя всепоглощающе захваченной им, словно сам воздух и вся атмосфера были пропитаны и вспенены поволокой его одеколона, словно своими дьявольскими сетями он заполнял каждый уголок. Мартина ненавидела его так сильно, что ей хотелось зайтись багряным пунцом, будто она тринадцатилетняя девочка, которой подбросили валентинку. - ... но это не Вы, - не найдя исхода лучше, чем пропустить мимо ушей его слова, Мартина чувствовала, словно пятится, отступает - и ненавидела ещё больше от того, что Хорхе маньячно, наркотически улыбался ей в каждую клеточку своим ядом. И внезапным порывом Хорхе сократил расстояние между ними до единиц сантиметров, до фаталити - у Стоессель помутнело в глазах от нахлынувших воспоминаний того дня, когда он дотрагивался до неё - и в ту же секунду она ощутила порочность своих мыслей жаром его цепких пальцев на предплечье. Хорхе зачарованно инеем вырисовывал витиеватые узоры вдоль линий свинцовых ниточек проглядывающих вен; а потом жарко притянул её к себе, обвив руками талию. Хорхе пересчитывал ей позвонки, выбирая, какой парализовать первым, (а Мартина знала, что главный орган уже давно в его ловких руках). Мартину било током и ознобом. - Отпустите меня, Хорхе. - Нет. - Пожалуйста, Вы ведь знаете... Ты ведь знаешь, что я по рукам и ногам связана, Хорхе. Я обручена, я не могу... Отпусти меня. - Скажи, что не хочешь этого. Скажи это. - Я не хочу этого. - Врёшь, ты хочешь меня. - Вру, но ты верь. - Верю. Часы пробили полночь, Хорхе стремительно поднялся с колен и пошёл прочь, громко хлопнув дверью. Мартина горько ухмыльнулась мысли, что за день перед ней на коленях стояли два мужчины, но владела она только одним, (второй владел ею).