Проклятое зеркало

***

"а я так хотел бы выпить всю боль из твоих глаз".

Глупая улыбка отсвечивала в густо навьюченной мраком комнате. Мартина неоднозначно сцепила в замок фарфоровые кисти рук и старалась не встречаться с Хорхе взглядами - он сегодня был дьявольски хорош, и она единожды поймала себя на мысли, что Ксабьяни... она одёрнула себя громоздким, обозлённым на ядовитого Бланко (и на себя - немножко) "единственное превосходство этого флегматичного грубияна в его умении подобрать рубашку и запонки". А потом горделиво, но чересчур - на свой стыд и на свою беду - резко вскинула глаза и врезалась своими окутанными сомнением с его клокочущими зрачками, выпытывающими из её грудины немой вопль. Он смотрел жадно, вопиюще, не позволяя себе ни одного лишнего изречения, ни одной лишней оттеночности взора - и это злило её, выводило из состояния равновесия! Чертовски было, когда он позволял себе колкости в её адрес, но безликое молчание ввергало её в парализующий гнев. Хотелось, чтобы он вдавил ей в эпителий гадкие буквы, сплетающиеся в такие - (желанные, чёрт подери, слова) - искусно выкованные им слова, а она - самолюбива, величава - вскипела бы и выплюнула кислотную язву ему под надкостницу. Чтобы он улыбнулся ей взвинченными уголками губ, а про себя подумал: "Я мог бы жениться на этой бунтарке". Мартина вопросительно по отношению к себе же моргнула. Сомкнула ресницы в роковой усладе смакуя только что выдуманное и почувствовала приливающий к скулам жар. Хорхе смотрел на неё с интересом, изучал каждую деталь красивого точёного лица и облитого тонкой тканью одежды. Она, открывшая глаза, требовательно, испытующе вгляделась в мглу под ресницами, приказывая отвести от неё хищный взор - и надеясь, что этот её приказ он никогда не выполнит. - За окном стоят холода, Мартина, - задумчиво протянул он, а она нервно заплясала костяшками пальцев по дубовым подлокотникам кресла. - Вы не думали одеваться теплее? - Неужели - забота? - никогда не страдающая от недостатка слов, она еле выковырнула из зашитого сомнением рта речь. Хотелось взвизгнуть, топнуть ногой и выказать ему всё внутреннее отвращение, но слыть перед ним капризной девчонкой желания не было никакого. - Я никогда не отрицал в себе желания заботиться о Вас. Однако Вы всячески отторгаете мои порывы, и я не вижу более разумного решения, как усмирить их, - говорил размеренно, с ударностями и присущей вычурностью, но без лишней манерности - и она вдруг подумала, что: честно. Оправила себя изнутри напоминанием, что вся его правда всё равно ложь. Хорхе обогнул помещение диагональю и - к остолбеневшему ужасу в её стылых глазницах - сел на корточки пред ней, ютящейся в обширной полости цветастого кресла дореволюционных времён. Он вытягивал из неё ответы на вопросы, которые никогда не задавал, а она отвечала, слепо покорённая убийственным океаном его глаз. И внезапно - он зажал в тёплых ладонях тонкие пологие ветви запястий со всеми выступами косточек, венок и колец. И ей сделалось так невыносимо, что она, заключённая в клетку всеобъемлющего желания отпрять, застыла в недоумении против его улыбающихся глаз, испускающих снопы фейерверков ей в воздух. Руки его были столь тёплыми, столь мягкими и родными, что она, сама того не осознающая до конца, выгнула указательный палец так, что он заскользил пламенной нежностью по бархату его кожи. - Я так много должен Вам сказать, Мартина... так много должен рассказать, но не могу: Вы не вынесете, Вы не потерпите, не примете. А Ваше спокойствие для меня важнее этого, - он отрешённо посмотрел вдаль, всё ещё ловя её зачарованный взгляд у себя на виске; ему казалось, что она хочет выжечь ему кость, - важнее всего. - Хорхе, я... - она задыхалась. - Сеньор Бланко и сеньорита Стоессель? - писклявый голос отворившей дверь горничной заставил опьянённую Мартину отшатнуться прочь. Хорхе смотрел на неё по-прежнему. Мартине сделалось холодно, и она пожалела, что не надела сверху что-то теплее.

***

"You're no good for me. You never were".

Руджеро ничуть не изменился с момента их последней встречи. Увидеть его спустя столько лет казалось Мартине сумбурным, нарочито неправильным - он был её первой любовью, первым чувством, первым, кто узнал её настоящую - а потом она поняла, что сердце того не стоит, посмотрела ему безразлично в глаза и:

- Прости, ты никогда не был достаточно хорош для меня.

А потом она вернулась. Возвращалась неоднократно, играла с его душой и уходила вновь - а он конечно знал, что она вернётся, но за ним в итоге не пойдёт. Она дарила ему безумные ночи, сводила его с ума своей недоступной раскрепощённостью, своей ангельской смертельностью и доступной лишь небесам красотой. И сейчас Мартина стояла прямо напротив него, мозг её отказывался понимать происходящее, и рационального объяснения его - Руджеро - присутствию сегодня в этом месте не было и не могло быть. Её сковывало липкое тяжёлое чувство не то обиды, не то сочувствия к нему - к человеку, в глазах которого она по-прежнему была мерилом и эталоном. Он любил её всё также; изменилась лишь степень и наполненность чувства - но он до сих пор готов был пересечь горы и осушить океаны за ямочки на её щеках. А ей до сих пор всё это было категорически и невыносимо - не нужно. Она помнила их первый раз также хорошо, как он; помнила, что была инициатором, и помнила также, что потом гадко расхохоталась ему в лицо при попытках вернуть её. Сейчас было действительно стыдно - Мартина ненавидела чувствовать себя виноватой, но ей казалось, что та девочка из прошлого буквально выгрызала в тот момент дыру в её грудине своей бессовестной корыстной похотью. И тогда она не выдержала - бросилась, вцепилась ватными пальцами в широкую спину Руджеро, потому что знала: он всегда принимал её назад. А перед её глазами какой-то особой концентрацией выглатывающего ужаса в сцеплении с отвращением стояли глаза Хорхе. Он сделал шаг по направлению к ним: - Знакомься, Мартина. Это Руджеро. И он твой брат.