Кофе и сигаретный дым

Started with phone conversations and I Flew out to see you, it's raining outside We sat by the water and talked about life

NF - Got You On My Mind

Маленькая жизнь Кейт Фуллер до тошноты идеальна, и это признает даже Стайлз «вечная катастрофа» Стилински. Изящный, все равно что кукольный, домик с сахарно-белым забором и пышными кустами винных роз под игрушечными окнами, любящая семья в комплекте из отца-священника, набожной матери и младшего брата, весьма неплохие показатели в ее неполные семнадцать, место в школьном совете и местном обществе волонтеров и робкие поцелуи Кайла на заднем сидении его машины каждый вторник и четверг, если хватает времени. У нее все хорошо и, кажется, все по плану. Кейт быстро привыкает к тому, что репутация хорошей девочки несет за собой целый букет ажурных ярлыков, которые липнут к ней, врастая в бледную кожу, прямо над сеточкой неярких голубоватых вен так, что любую надпись можно прочесть за несколько метров. Милая девочка. Дочка пастора. Добродетель во плоти. Невинная пташка среди испорченных сверстниц. Эти надписи зудят и обжигают, и хочется разодрать кожу, стереть с себя все следы чужих взглядов и слов, когда-либо обращенных в ее сторону. К этому Кейт тоже привыкает. Как и к тому, что ее отец не пропускает ни одного вечера без бутылки, брат, до сих пор не смирившийся с ярлыком «приемыш», накуривается с друзьями в гараже каждые выходные, а мама глотает слезы за закрытой дверью ванной после чего Кейт механически оттирает маникюрные ножницы от ее крови. Кейт учится вовремя закрывать шторы во время вечерних родительских ссор, улыбаться на городских праздниках за всех Фуллеров вместе взятых и курить по одной сигарете в день. Маленькая жизнь Кейт Фуллер до тошноты идеальна. (или нет) Все равно она пролетает мимо Стайлза, который лишь изредка видит тонкую тень, мелькающую в темной раме викторианского окна дома Фуллер. Они соседи, не более. Едва ли за всю жизнь они обменялись дюжиной слов. Стайлз не знает о ней ничего, кроме тех общепринятых ярлыков, с которых так легко считывать чужую ложь о незнакомом еще человеке. Кейт знает о нем лишь то, что у него умерла мама, и отец слегка помешался, если верить рассказам Скотта. Их жизни идут параллельно друг от друга, не пересекаясь, как и положено.

***

Ее мама умирает в ноябре. Джейкоб не просыхает ни на один день, щедро поливая исполосованную в автокатастрофе душу дешевым алкоголем. Скотт бывает дома чуть чаще, чем никогда, и чтобы убедиться, что он еще не сдох от выпивки и паршивых самокруток, Кейт каждый вечер просматривает его профиль на Facebook. Если обновлений нет больше трех дней, она начинает волноваться, но тогда Скотт исправно заваливается домой на четвертый – жалкий, помятый, разрушенный. Кейт не знает, от кого из них ее тошнит больше. Наверное, от себя самой. Потому что откуда-то появилась привычка выкуривать по пачке в день на заднем дворе церкви ее отца и засыпать только под утро. Или не засыпать вообще.

***

Кейт срывается на вторую неделю. Легко, без лишних эмоций, буднично. Между мытьем посуды и домашним заданием, когда ее руки еще по локоть в приятно пахнущей сосной пене, а мозг уже думает над сочинением по английскому. Недомытую тарелку она безразлично разбивает о пол, ненамеренно разрезая ладонь прямо по линии жизни, и это так смешно, что она заторможено улыбается, пока темно-вишневые полосы сбегают из разреза, превращая пену из белой в розовую. Вопящий звук разлетевшихся фарфоровых осколков не заставляет Джейкоба на диване в гостиной даже пошевелиться в его пьяном бреду, из которого она затрахалась его вытаскивать. Хватит, просто хватит. Вот так. Между делом, между нормальностью, но почти на грани истерики. – Скотт! – срывающимся голосом зовет она, хотя знает, что того уже двое суток нет дома, и это добивает окончательно.

***

Вытереть пену о собственные джинсы. Вдох-выдох. Выключить воду в раковине на кухне. Вдох-выдох. Сунуть ноги в легкие матерчатые кеды, несмотря на сумасшедший ливень снаружи. Вдох-выдох. Идти вперед, не разбирая дороги, упасть на асфальт и прокусить губу, чувствуя, как между пальцами хлыщет дождевая вода, а тяжелые капли стекают на спину жидким свинцом. Вдох-выдох. Подняться с саднящих колен, отмеряя шаги неровным сердцебиением, добрести до крыльца соседнего дома, слабо отмечая его очертания расфокусированным зрением. Вдох-выдох. Позвонить в дверь. Вдох-выдох. Задать самый тупой и жалкий в мире вопрос. Вдох-выдох. – Привет, это я, Кейт, ты случайно не знаешь, где Скотт? Вдох-выдох. Получить еще более тупой и жалкий ответ. Вдох-выдох. – Эм, дома, я думаю, хотя и не могу быть уверен на сто процентов, но это вечер пятницы, и… Вдох-выдох. Кивнуть, глотая подлетевший к горлу горький ком, словно грубо обструганный кусок мыла. Вдох-выдох. – Стоп, ты какого Скотта имеешь ввиду? Вдох-выдох. Сойти с ума и расплакаться, цепляясь за острые плечи, ловя удивленный вздох. Вдох-блять-выдох.

***

Между ними нет ничего, кроме белого забора, разделяющего их дома, редких приветствий в школьной столовой за ланчем и удушающе скучных городских праздников, где в свое время они вынуждены были сидеть вместе: гиперактивный сынок шерифа со сбитыми худыми коленками и пасторская дочурка в белых носочках и с приклеенной на детские губы вежливой улыбкой. Между ними было одно карамельное мороженое на день рождения Кейт, когда ее мама позвала всех соседских детишек, общая фотография с Эрикой Рейес в седьмом классе и формальное «соболезную», которое воспитанная дочь священника не могла не сказать мальчику, потерявшему мать. Между ними по-прежнему нет ни-че-го. Но у Кейт две недели назад умерла мама, и она не уверена, что может с этим жить, а Стайлз как-то дотянул до семнадцати, несмотря на одиннадцать лет, полных ада и самобичеваний. Именно поэтому она бьется в его руках раненой птахой, пачкая кровью его рубашку, лицо, душу, даже не зная толком этого парня, который почему-то позволяет ей это делать. Откуда ей знать, что Стайлз слишком хороший, чтобы выкинуть ее за пределы своего спасительного тепла, которое он смущенно готов предложить любому, кто в нем нуждается. Кейт нуждается, как никогда. Выплакать каждую рану, каждый синяк на ее избитой душе, сгребая в трясущиеся кулаки края его рубашки, пока горячие ладони неуверенно гладят ее по спине, чертя большим пальцем линию между треугольных лопаток, похожих на сложенные крылья. – Мне так жаль, – тонкий всхлип глушит тепло его шеи, в которую она уткнулась, как слепой котенок. Жаль, что она никогда не говорила с ним дольше, чем пару минут. Жаль, что она вместе со всеми смеялась над его одержимостью Лидией Мартин. Жаль, что не было долгих разговоров по телефону, когда несколько метров разделяли их одиночество в (не)пустых домах. Жаль, что она не держала его за руку на похоронах, когда тошнотворно-белый гроб с его матерью опускали в могилу. Жаль, что она пришла лишь после того, как жизнь смяла ее, все равно что пустую банку из-под газировки. Жаль, что ему с этим разбираться. – Мне тоже, Кейт. Мне тоже.

***

Стайлз замечает, что у нее идет кровь, а глаза выплаканы до пугающей красноты. Стилински словно рожден для этого – замечать. Он единственный замечает золотое сердце МакКолла, поразительный интеллект Лидии и кровоточащую дыру в груди Кейт. Замечает и делает соответствующие выводы. – Отец на дежурстве, так что… ванная наверху, если тебе нужно, но ты вся промокла, так что разумеется, тебе нужно, – открыто предлагает он, слегка запинаясь о собственную быструю речь, как иногда стремительно бурлящая река спотыкается о частые и крутые пороги. Каждое новое слово – новая мысль, и он не всегда за ней успевает. Это первое, что в нем замечает Кейт. Ей не хватает сил добрести до душа, и все, на что она способна – это стащить с себя прилипшую к телу футболку, оставаясь в одном лифчике, опереться на край раковины и промыть порез на ладони под теплой водой. Под полотенцем она находит застиранную клетчатую рубашку, которая велика ей настолько, что едва прикрывает до середины бедра. Но ключевое слово – прикрывает. Кейт плюет на мораль и стягивает еще и сырые джинсы.

***

Они сталкиваются в коридоре, когда она выходит из ванной, а он – из своей комнаты. Еще какую-то долгую, слишком нереальную, долю секунды он тупо смотрит на ее голые ноги и его рубашку на ее мокром теле, а ей хочется закричать и закрыть лицо руками. Стайлз отводит взгляд, пытаясь отшутиться. Кейт распадается на пепельные части выгоревших страниц из библии. … и притягивает его для поцелуя. Быстрого, жадного, просящего. От неожиданности они сталкиваются зубами, и это почти смешно, если бы не дождевая вода, смывающая стыд с ее щек на его. «Что ты творишь, безумная?» Стайлз застывает в недоумении, словно в айсберге, и кажется, смотрит на происходящее со стороны, боясь даже закрыть глаза, не поддаваясь, но и не отталкивая, лишь позволяя ее губам настойчиво прижиматься к его. Этого хватает. «Я живу. Я пытаюсь. Прошу, заткнись.» Она льнет к нему ближе, ее узкая ладонь опускается за пояс его джинсов, язык скользит в его рот, и Кейт тошнит от себя самой. Стайлз отстраняется осторожно, словно боясь ранить или вспугнуть, и смотрит на нее, как на самое чудесное и… самое жалкое создание в этом мире. Ядовитая, прогнившая ласковость ожогом ложится на ее кожу. – Хочешь кофе? Все равно это единственное, что я могу приготовить. Ну знаешь, кофеиномания не лечится, а я зависим уже года три, так что... Кейт смеется, смеется правильно, здорово, нормально, сквозь хлынувшие вдруг слезы и быстро-быстро кивает головой. Стайлз крепко обнимает ее в ответ, до их общей изломанной боли.

***

Солнце расползается темным пятном йода по минеральной утренней бирюзе, как по стеклу. Ленивый свет заливает маленькую кухню Стилински кленовым сиропом – клубы ватно-белого дыма, едва касаясь его, улетают под оконную раму. Кейт держит в трясущихся бледных пальцах догоревшую почти до фильтра сигарету и выворачивает себя наизнанку, не замечая, как седой пепел падает в кружку с еще не остывшим кофе. – Ты веришь в бога? – вопрос обрывается, оставляя целый ворох недосказанного. Так чтобы честно, а не просто потому что так правильно или нужно кому-то, но не тебе? Веришь до каждого сухого вдоха, который отдается резким ударом по костяной клетке ребер, когда ты кричишь от несправедливости, загребая пальцами жирную могильную землю? Ты веришь на самом деле? Стайлз впервые не знает, что ответить, и поэтому молча глотает слишком горячий кофе – его хрупкое тело моментально бросает в чертов жар. – Думаю, я просто верю в хорошее. Ну, это кретинизм или оптимизм – называй, как хочешь. Сигарета обжигает пальцы, Кейт неловко роняет ее прямо в кружку, не замечая, как морщится Стилински. – И у тебя в жизни было много хорошего? – Скажем, не слишком много плохого. Туше.

***

– Бросай выкуривать по пачке в день. Эта дрянь убивает. – Бросай гоняться за Мартин, она тоже.

***

Кейт заново учится дышать без никотина и улыбаться без боли в скулах. У Стайлза есть ответы на все вопросы, куча неловких движений, теплые взгляды, кричащие «я понимаю», и он варит самый вкусный кофе, который она когда-либо пробовала. Они не говорят о поцелуе, о пьяном смехе пугающе трезвой Кейт и о его рубашке, которую она так и не вернула. Сожаления кажутся теперь странно лишними, ненужными между друзьями. – Мы друзья? – Нет, ты просто мой падаван*. – Понятия не имею, о чем ты. – Вы со Скоттом хотите моей смерти. В какой-то момент между ними появляются долгие разговоры по телефону, когда она врет ему, что больше не грустит по вечерам, на что получает «ну да, а я вижу тебя из окна, ты сидишь и плачешь, господи, Кейт». В какой-то момент стало нормальным раз в неделю в четыре утра пробираться на его кухню, пить кофе и молча гадать, а встанет ли на этот раз это чертово солнце. Жаль, что моменты умирают первыми.

***

Они не успевают попрощаться. Просто еще одним утром Стайлз терпеливо ждет ее, слишком быстро глотая безвкусный, по его мнению, кофе. Солнце плещется в маленькой кухне, подсвечивает коньячные радужки его сонных глаз, щедро разливая в них легкую грусть. Совсем скоро ему придется поверить в легенды о волках, чья шерсть серебрится с каждым касанием полной луны. Кейт останется призраком в золоченой утренней дымке. Пока он еще ждет. Просто Кейт еще не знает, что творится с ее отцом, и почему их на ладан дышащий трейлер мчится прочь из Бикон Хиллс, когда у нее нет времени даже собраться с мыслями и спланировать свой отъезд. И еще Кейт не знает, что совсем скоро кто-то, кто пока еще незнакомый, спросит о ее самом грязном поступке, и она выдавит законсервированные временем факты о поцелуе с Кайлом в церкви ее отца, со стыдом вспоминая тепло чужой рубашки на мокром и странно-слабом, словно сотканном из воды, теле и пепел, горстями падавший в их бледные руки. По круто петляющим раскаленным дорогам за ней увяжется "святой" Кайл, который не видел ее настоящую, но ему хотя бы не все равно. Это приятно. Стайлз застрянет под горлом стальной звездочкой, мешающей признавать ее прошлые ошибки. Пока она еще не знает. Кейт просто уезжает однажды и не возвращается никогда.