Кофе и сигаретный дым

Он видит ее, когда кричать уже становится ментально больно. Когда старый Лис надрывно смеется ему в полные запекшейся крови уши, когда в глазах темнеют и расплываются неясными пятнами лица Скотта и Лидии, когда он лишь на секунду отпускает память в тот самый колодец, где пропадает любая грусть в густых водах забвения. Лис смеется. Стайлз умирает. Ему хочется кричать так, чтобы в кровь содрать горло, чтобы почувствовать весь ужас рыжеволосой банши, когда падает тело самой храброй охотницы, которую он знал. (они оба знали) Лис смеется. Стайлз кричит сквозь злые слезы и… щурится от яркого света. Солнце, то самое, затопившее ленивым сиропом их маленький остров спасения сколько-то лет назад, яростно бросает свет в его сознание. Ему больно, но это другая боль – нужная. Словно все жилы и мускулы скрутили в один пульсирующий узел, бросили в голову, чтобы он еле шел на подкашивающихся слабых ногах, полз к этому гребаному, треклятому солнцу, пропуская вдох с каждым новым ударом. Удар – боль. И с каждым ударом он видит все яснее. Штрихами полупрозрачных лучей вырисовываются стены, и пол, и стулья, и даже окно, за которым алеют безупречные розы в палисаднике миссис Фуллер. И он видит ее. Влажные темные пряди забраны за уши, капли стекают с них на его рубашку. Тлеющая сигарета в маленьких, почти детских, пальцах. Чернеющие разводы от туши на матовой бледности скул. Кейт улыбается – грустно, светло и безмятежно. Стайлз вспоминает о далеком образе Девы Марии, который когда-то в детстве, давно-давно, он почему-то запомнил. А Кейт улыбается немеющими от боли губами.

***

Амару смеется. Кейт умирает. Жизнь утекает с каждой новой секундой, она едва различает два голоса, давно знакомые, любимые до последней минуты, но так невозможно опоздавшие. Амару смеется надрывно, хрипло, осколками самодовольства врезаясь под кожу Кейт. Ей хочется закричать, закричать из последних сил, и потерять сознание. Не видеть ещё раз слез в глазах брата. Не тонуть в виноватом «Мне жаль», вбитым под каждый взгляд Сета. Не слышать ни крика, ни стона – ничего. Амару смеется. Кейт видит его. Влажные темные волосы, влажные от непролитых слез глаза – карие-карие, теплые-теплые. Помятый, раздавленный, потерянный. Сбитые судорогой руки трясутся, когда он дотрагивается до ее ледяных рук, тянется к ней, как к теплу, будто он новый мальчик со спичками. Мальчик-беда.

***

Стайлзу нужны ответы – в прочем, ничего необычного. Он весь соткан из этого: вопросы, загадки, решения. Ответы – их никогда нет. А нужны, как воздух. – Я умер? – Хотела бы я сказать, что да. – дым кажется не ядом, а белым паром, когда скользит на влажных, припухлых почему-то губах. Смеется. – Выдыхай, мы еще живы. - Это плохо? – в ответ на насмешливо-мудрый взгляд он лишь неопределённо шмыгает носом. – Умирать вроде как плохо. Мне так говорили. Горячий пепел летит от ее перепачканных сажей и кровью пальцев к его губам. - Это легче, чем жить. – болезненная мечтательность ее взгляда его пугает. – Там покой…, наверное. Я хочу верить, что там – покой. Да, знаешь, в это я верю прежде всего, - она вдруг начинает говорить быстро-быстро, кивая головой, словно соглашаясь с кем-то, кого-то в чем-то убеждая. – Я хочу верить, что после всего этого дерьма в мире есть место, где я смогу встретить всех, кого потеряла, понимаешь? Место, где никто ничем не правит, там просто… покой. – внезапно она усмехается горько, по-взрослому обижено. – Покой и прощение. Стайлз садится рядом, берет ее руки в свои, зачем-то целует сбитые костяшки пальцев, словно пытаясь залечить – как в детстве. Поцелуй – чтобы не болело. Кейт вся – один гребаный сгусток боли. Он тоже. - Ты понимаешь? – она смеется своему же вопросу. Это смех похож на шелест ветра по раскаленному гравию где-то на перепачканных запекшейся кровью земле Техаса. Он понимает, но боль – не уходит. И удары в висках не прекращаются. Кто-то зовет его, кто-то в нем нуждается – сильно, так сильно, что лицо Кейт расплывается, сливается с солнцем. - Это когда-нибудь закончится?! – успевает проорать он, уже отпуская ее руки, уже холодея от внутреннего ужаса потери. Кейт больше не сливается со светом. Последнее, что он видит – кровь, стекающая с ее волос, и чернеющий, словно выжженный на чистой коже углем, след от святого распятия. - Нет, глупенький. Это никогда не закончится. Лис смеется. Пальцы Лидии впиваются в ворот его футболки, он чувствует, как горячие слезы капают ему на шею, как слипшиеся от блеска губы шепчут, касаясь его ледяной кожи: «Нет». Стайлз открывает глаза.

***

Он тает. Свет, льющийся из-за его худой спины, затекает под кожу, стелется под веками. Стайлз не уходит – он исчезает. Амару захлебывается смехом, когда она обжигает пальцы. Вязкое тепло все еще льется под кожу, чьи-то теплые руки держат ее запястья, кто-то срывающимся шепотом молится за ее жизнь; кто-то не произносит ни слова, но кричит от ужаса внутри. Кейт докуривает сигарету. Кейт открывает глаза.